– Помолчи, пустобрех, – оттолкнул кота домовой. – Здесь совсем другие навыки нужны. Удавочку под воротник и коленом в хребет – пока язык не вывалится.

– Давайте отложим раздумья на утро – оно вечера мудренее, как говорила одна Кощеева знакомая жаба. На сегодня и так событий достаточно.

Я позволил усадить себя в ступу и оттранспортировать до моего дома, где тотчас провалился в беспокойный сон. Наполненный Кощеевым смехом и бесконечным падением в пропасть, стрекотаньем станкового пулемета, превращающегося в чудо‑жезл, способный как по мановению палочки крушить все вокруг, и скрежетом зубов отполированного до блеска черепа, в глазницах которого вращаются чудом сохранившиеся глазные яблоки. Просыпаюсь весь в поту, с бешено колотящимся сердцем и рвущимся наружу криком, обессиленно падаю на влажную простыню и тотчас проваливаюсь в очередной кошмар. Сновидения отступают только под утро, оставив после себя изможденное тело, разметавшееся на скомканной, влажной от пота постели.

Нужно ли говорить, в каком настроении я встретил собственное пробуждение?

В сунувшегося первым кота я запустил подушкой. Благо начинающий поэт поднаторел в политической борьбе и без труда увернулся от летящего предмета. Следом за ним сунулся было домовой... Но поскольку пригодных для левитации посредством мускульной силы предметов под рукой не оказалось, я объяснил ему все на словах. Для краткости воспользовавшись отборными перлами «великого и могучего» и уместив все пожелания в одной фразе.

Меня оставили в покое, дав урвать остатки ускользающего сна. Но упражнение в словесности затронуло кнопку «Пуск» в мозгу, и он начал работать, набирая обороты и сминая пелену небытия.

Ну вот, поспали называется...

Потирая воспаленные глаза и с хрустом потягиваясь, я влезаю в свежую рубаху, натягиваю штаны, кое‑как завязываю пояс и выхожу к честному народу.

– Доброе утро.

Бабушка Яга поднимает глаза от лезвия меча, которое до этого усердно полировала, и кивает в сторону печи:

– Возьми чегой‑нибудь сам, лодырь.

– Да я... – Не найдя благозвучного оправдания, я поспешно перевожу разговор в иное русло. – А где все?

– Аиньки?

– Где остальные?

– Делом заняты.

– Каким? – отломив ломоть хлеба и плеснув в кружку топленого молока, интересуюсь я.

– Общим.

– Понятно...

Присыпав хлеб солью, я меланхолично сжевал его, запивая молоком, притом совершенно не чувствуя вкуса. В голове крутится только одно – как ликвидировать Кощея. После того, что мы натворили, вряд ли нам удастся проникнуть туда еще раз. Надеяться на расхлябанность стражи? Нет, смысла не имеет. Силой тоже не пробиться. Тут и танк не поможет, который я все равно не смогу протянуть в этот мир, равно как и раздобыть в том. Уж очень стены толстые – за ними и артобстрел пересидеть можно, главное уши ватой предварительно заткнуть. Мочкой правого уха чувствую – без волшебства здесь не обойтись. А вот тут‑то тебе, волхв самозваный, и карты в руки.

– Бабушка, а у вас в чудесном сундучке, случаем, плаща али кепки‑невидимки не завалялось?

– Аиньки, дорогой? А это что за невидаль такая?

– Обычная волшебная вещица, на востоке очень даже распространенная. Надеваешь такую папаху, и тебя не видно.

– Лысину под шапкой, может, и спрячешь, а человека – этого не могет быть. Сказки. Не бывает такого.

– А говорят...

– Говорят, мужиков доят.

– В принципе... значит, нет такой шапки?

– Ты волхв, тебе виднее. Но сколько на свете живу – о таком и не слыхивала.

– Жаль.

– Не тревожься, – успокоила меня Яга, – как‑нибудь да будет.