А время шло. В ордынском стане стало совсем худо: жрать во¬инам нечего, одежонка на них летняя, да и та поизносилась, а на дворе осень, дожди с холодными ветрами. Небывалое дело: в ор¬де, где даже недовольный вздох карался смертью, начался ропот.

Хан мечется в своем шатре — выхода ищет. А выход один: снова попробовать переправу, вырваться на русские просторы. Там бу¬дет и еда, и одежда, и успокоение. И уж совет был у хана, и время переправы назначено, вдруг — гонец из Сарай-Берке.

Упал вестник перед ханом на колени, прокричал:

— Беда, великий и блистательный! Воины, оставленные в Са¬рае, перебиты, город разграблен айдамахами с Дона.

Хан велел оторвать от войска полтумена всадников. Приказано им было разбойников переловить, добро вернуть, охранять город до возвращения хана. Скакать на выручку без передышки.

В тот же день пятитысячная лавина вырвалась на простор и помчалась спасать Сарай-Берке...

...Иван Васильевич все еще жил в Красном сельце. Все дума¬ли, что великий князь затаился в страхе, о том, что творится в вой¬ске и в Москве, не знает, забился, словно заяц, в нору и дрожит перед врагом. И шло по Москве роптание.

На самом деле государь знал все, страха перед ордынцами не испытывал, а уехал в глухое село для того, чтобы никто не мешал ему исполнять задуманное. Под его рукой все время находился воевода князь Холмский с сотней вершников, он слал людей и в Москву, и на Угру-реку, и в Серпухов, и в Тарусу, и в Коломну. Они приносили вести о том, что творится в войске, в тыловых го¬родах, в запасных полках. В Крым, к молодому послу, была от¬правлена грамота. Иван просил хана Менгли-Гирея послать сво¬его сына Нордуалата в Донскую степь, там разыскать воеводу Ва¬силия Ноздреватого и вместе с ним добить хана Ахмата, если он ринется от Угры к себе домой. Видно, в донесении князю о делах Василька Сокола кто-то что-то напутал, и он имя Сокола совме¬стил с прозвищем Микени Ноздреватого. Оба они считались ата¬манами, и, верно, их признали за одного человека. Но Андрейка, посол, все понял как надо и хану эту просьбу не довел. Парень раздумал хитро: Нордуалат ватаге только помешает, а если потом великий князь спросит, то можно будет сказать, что хана в это время в Бахчисарае не было.

В одну из ночей в Красное сельцо возвратился Холмский. Де¬ло было спешное, и он пошел прямо в опочивальню князя. Ивана Васильевича там не было, и воевода стал его ждать. В опочиваль¬не пахло березовыми дровами: великий князь любил, чтобы на ночь хорошо топили, а иных дров, кроме березовых, он не призна¬вал. И еще любил сосновый дух, любил, чтобы в его палатах, гридне и трапезной стены были из сосновых бревен и чтобы по за¬тесам сочилась смола.

Широкая деревянная кровать в опочивальне чтоб непременно еловая, а столешницы из пихтовых досок. Скатертей Иван не дер¬жал, перед едой слуги скоблили эти доски косарем добела. Летом

над кроватью вешали пестрядевый полог, в мелкую клетку, не теп¬ла ради, а для защиты от мух и комаров. Местность за рекой по правому берегу была болотистая, и комарья было великое множе¬ство. Хмельного у себя держал мало, пил редко — по праздникам. В обычное время любил ржаной крепкий квас, такой, чтоб от резкости перехватывало дыхание. После обеда пил корчажное пи¬во сладкое, да такое, чтоб над ковшом был пенный хололок. Вы¬пив такого пива, князь с наслаждением убирал пальцем с усов пе¬ну, стряхивал ее на пол.

Князь возвратился усталый. Вошел в опочивальню, сбросил с головы соболью шапку, скинул с плеч бобровую шубу, расстегнул пояс. Спросил:

—     Сына моего неразумного привез?

—     Не привез, государь. Силу употребить я не посмел, а на мои добрые увещевания он ответил словами: «Лучше-де я здесь погибну, а к отцу не пойду.