—     Грамоту мою приказную отдал?

—     Он ее не исполнил. Мало того, устерег ордынскую перепра¬ву и налетел на татар, более пятисот ратников положил в той стычке без пользы.

—     Ну а ты-то, князь, зачем был послан?! Тебе, я чаю, хорошо ведомо, что сейчас ордынцев воевать рано — зря людей губить. Пошто ты не схватил сего спесивого щенка и от рати пошто не оторвал? Силы не хватило?

—     Я, государь мой, уж сед, и ты прости меня, жизнью научен. Меж вами давно вражда идет, и кто в этой борьбе пересилит, мне неведомо. Быть может, он — сын твой.

—     Вот как?! Уж не его ли сторону взять хочешь?!

—     Ты на меня глазами не сверкай, Иван Васильевич, но ему теперь терять нечего. Наследия твоего он лишен, теперь у него одна надежда на силу да на недругов твоих.

—     Неужто он ордынцев на подмогу звать будет?

—     Окромя татар, у тебя недругов немало. На вот, прочти...

—     Что это?

—     Послание Вассианово. И заметь при этом: послание тебе, ты его еще не получил, а оно, размноженное монахами, в полках чи¬тается, в Москве о нем все знают. А тут тебя в прямой измене уп¬рекают. И не дай бог, Ахмат нас одолеет, тебя твой сыночек с попами к кобыльему хвосту привяжут, а мне голову снесут и род Холмских весь повыведут. Чти,— князь протянул Ивану свиток.

—     Не хочу. Сам прочти.

Холмский пододвинул свечу, развернул свиток:

—     «Благоверному и христолюбивому, благородному и богом венчанному,— начал читать Холмский,— преславному государю

великому князю Ивану Васильевичу всея Руси богомолец твой, ар¬хиепископ Вассиан Ростовский, благословляю и челом бью. Ныне слышим, что бусурманин Ахмат христианство губит, а ты перед ним смиряешься, молишь о мире, а он гневом дышит, твоего моле¬ния не слушает, хочет до конца разорить христианство. Дошел до нас слух, что прежние твои развратники не перестают шептать те¬бе в ухо льстивые слова и советуют предать на расхищение вол¬кам словесное стадо христовых овец. Какой пророк, какой апо¬стол научил тебя повиноваться этому богостыдному, оскверненно¬му, самозванному царю? Не уподобайся окаянному Ироду...»

—     Ироду? Вот до чего дошло. Хватит, боле не читай. Лучше скажи — ты на берегу Угры был? Что про Ахмата слышно?

—     Был. От хана лазутчика слушал. И будто хвастает Ахмат и говорит: «Даст аллах зиму на вас: когда все реки станут, то много дорог будет на Русь, и никто не сможет остановить меня».

—     Скоро ли на Угре лед будет, по-твоему?

—     По утрам, государь, прибрежные воды схватывает ледком, но днями солнечно, и лед тот тает. Брат твой, Андрей Меньшой, спрашивал, как быть, когда лед будет крепок. Сын твой рвется на переправы...

—     Завтра же шли гонца с моим приказом: как только появит¬ся тонкий лед, отвести рати на Кременец, а полки, что под рукой сына моего, еще дале — на Боровск.

—     Тут и я замыслов твоих, государь, не понимаю. От Боров¬ска до Москвы рукой подать...

—     Скажи, князь, от Угры до Кременца много ли сел?

—     Леса там дремучие. Деревенек, почитай, совсем нет.