—     Слышал я, что воины Ахматовы сей день постолы в казанах варят и жрать им нечего. А в лесах, когда снег выпадет, он не токмо себе, а и лошадям своим корму не найдет.

—     А ежели Казимир ему кормов подбросит, подмогу пошлет? Не зря хан прямо на нас не пошел, а к левому рубежу жмется. Литва там рядом...

—     Казимир с крымским ханом воюет. Ему не до Ахмата.

—     А ежели Ахмат в тех лесах не растворится и пойдет прямо?' Кременец, тем паче Боровск нам не удержать.

—     Добро было бы, коли пошел он на Боровск. Но хан не пой¬дет. У него уже на седни хвост к берегу Угры примерз...

...Хан каждую ночь засыпает в своем шатре под заунывные песни волчьих стай. По утрам выскакивает на волю, ждет замо¬розков. Но мечет по берегу студеный ветер вороха опавших ли¬стьев, а мороза все нет и нет. Иногда прихватит за ночь землю ледком, а днем либо солнце, либо дождь, и все снова тает.

Вчера на рассвете вполз в шатер воин, распластался перед кош¬мой, на которой спал хан.

Ахмат сердито тряхнул головой, сбрасывая остатки сна, ска¬зал хрипло:

—     Встань, говори.

Ордынец сорвал с головы войлочную шляпу, запахнул мокрый, драный стеганый халат и, дрожа всем телом не то от страха, не го от холода, произнес:

—     Худые вести привез.я, могучий. Всадники Туралыка до сто¬лицы не достигли и все рассеяны у Семи холмов. Сам Туралык по¬пал в плен к урусситам.

—     Откуда там урусситы?

—     Не знаю, великий. Нас осталось не более сотни, юнагас Хонтуй отошел к Донцу, а меня послал к тебе. Он ждет твоих по¬велений.

—     Иди обсушись. Повелеваю прикусить язык и молчать. Узна¬ют об этом — язык вырву.

В другое время после такой вести хан излил бы зло на гонце, принесшем дурную весть, приказал бы отрубить ему голову. От такой обиды он откусил бы кончики своих усов, изгрыз бы губы до крови. Позвал бы слуг и бил бы их нагайкой, срывая гнев. А сейчас хан промолчал, укрыл голову подушкой, только застонал устало. Для гнева не было сил, да и не время буйствовать — надо спокойно самому, без советников, обдумать, что делать дальше. Если бы это был простой набег... Раньше, бывало, придет в войне удача —слава аллаху, возвращается хан с добычей. Если набег неудачен, тоже невелика беда: отлежится хан в своей столице — и снова в дорогу. Теперь совсем другое дело. Сейчас этот поход ре¬шает: быть Орде или не быть. Домой теперь дороги нет, в Сарай вести войско нельзя Стоит только двинуться с места—русские сразу в спину ударят и будут бить до самой Рязани. Там айдамахи какие-то появились. Если они за один день пять тысяч лучших бой¬цов разметали, значит, у них сила. Хоть и обессилели ханские сот¬ни, но всей ордой разбойников придавить можно, до Сарая до¬браться можно. Но столица пуста, не успеешь там кибитки поста¬вить, как Менгли-Гирей пожалует. Ахмат знает: за спиной крымского хана султан Баязет. Они его не помилуют.

Остается одно — Москва. Надо строптивому Ивану все прос¬тить, пожаловать его, выпросить хоть какую-нибудь дань — тогда можно спокойно и не спеша в родные степи идти. Гордость свою до поры до времени спрятать.

И, не советуясь с сераскирами, хан велел послать гонца в Мо¬скву.

Гонцу было сказано так:

— Передай князю Ивану, что я его жалую. Но пусть он сам придет бить челом, как делали предки его.

Гонец ускакал. Идет неделя, вторая, третья. Князь все не едет.

Снова хан давай собирать совет. А на совете даже настырный Ка- ра-Кучук против переправы.