—     Да не тебе он служит, он родной земле служит. Потому и не ропщет

—     Ранее ты со мной так смело не говорил. Боялся?

»

—     Не за себя. За дело боялся. Ты бы под гневную руку голову мне снес, а кто советами тебе помог бы? Я вот ухожу, дьяк Кури¬цын тоже стар — кто иноземные дела вести будет? По моему сове¬ту послан был в Бахчисарай юноша, малец совсем, но сколь важ¬ны были дела его. Другому, умудренному жизнью боярину столь¬ко не свершить. Я бы свои заботы, не оглядываясь, отдал в его молодые руки, а где он? Ты даже спасибо ему не сказал. Не родо¬вит, не сановит. Благо, что не выпорол по ошибке, как было с Бек¬лемишевым.

—     Руки не доходят, дьяче...

—     Потому и не доходят — не тех людей около себя ставишь. Погоди, если не тебе, то сыну твоему плакать придется с родови- тыми-то да латиняками. Русскому граду — русским надлежит быть, а не Римом Третьим...

—     Да что тебе, дьяче, Рим этот дался! Попы сказали, а ты...

—     Не попы! Не ты ли орла двуглавого на московский насест посадил! Я еще не знаю, как бы дело на Угре обернулось, если бы ватага хану хвост в Сарае не прижала. А ты только и додумал¬ся меня к ним послать да посмотреть, чтобы они тебе лиха не сде¬лали. Где тот атаман, что в самом сердце земли Ахматовой не убоялся тебе на подмогу стать? Не знаешь! А я бы ему удел кня¬жеский дал, и он бы с такой ратью самым верным твоим воево¬дой был.

—     Холопа князем?

—     А ведомо ли тебе, государь, что атаман сейчас не холоп? Он у князя Соколецкого дружину водил и сыном побочным ему при¬ходится.

—     Да ты-то откуда это знаешь?

—     А ты у Никиту Чурилова спроси. Да что там Никита! Ты и его забыл. Тебе любой щеголь из Венеции дороже Чурилова.

—     Не думал я, дьяче, что ты так не любишь меня.

—     Не сладко правдивые речи слушать? А ты и меня в поруб брось. Ну, повели! Повели! — Дьяк последние слова прокричал с хрипом, потом надрывно закашлялся, на губах появилась пена.

Князь подскочил к нему, взял за руку и горячо проговорил:

—     Прости меня, Василий сын Мамырев, прости. Людей, тобою названных, я возвеличу, землю и людей русских в обиду не дам.

—     У одра моего смертного поклянись,— тихо прошептал дьяк.

—     Клянусь!

—     Да простится тебе. Аминь. — Мамырев вздрогнул, вытянулся. Затих. Князь положил руку его на грудь, она плетью упала на лавку.

Иван позвал игумена и сказал властно:

—     Похорони его, святой Отец, по большому уставу. Плиту над¬гробную положи из мрамора и высеки надпись.

—      Какую, государь?

—      А вот какую: «Месяца июня в пятый день, с субботы на не¬делю преставился Великого князя дьяк Василий Мамырев и по¬ложен у Троицы в монастыре за церковью против Никонова гроба, а жил лет 60 без двух месяцев, а в диачестве был 20 лет без осми месяцев, а именины его в апреле 12 Василия Парийского».

—      Все сделаю, государь.

И лег дьяк Васька Мамырев рядом с богатой могилой патриар¬ха Никона по правую руку. Слева, так видно быть судьбе, темнела зеленая гранитная плита, на которой коротко выбито: «Княжна Мангупская. Упокой, господи, ее душу».

Андрейка стал совсем рослым парнем, и уж девицы заглядыва¬ются на него.