|
Невольно видишь перед собой ружье, томагавк и нож, в ушах отдаются вопли и страшное гиканье. Невольно грезишь о войне... Но не такие мысли лезут в голову, когда едешь под благоуханными ветвями южноамериканского леса и, раздвигая шелковистую листву, топчешь тень великолепных пальм. Яркие кокуйо, жуки-светляки, освещают путь сквозь темные заросли, соловьи приветствуют путника чудесным рокотом, нега разлита по тропическому лесу и навевает тихий сон — сон любви... Таковы были наши чувства, когда мы с Клейли молча пробирались по лесной тропинке. Мы вступили в темный лес, где протекала речка, и переехали ее в брод. Рауль двигался впереди, служа нам проводником. После долгого молчания Клейли вдруг обернулся. — Который час, капитан? — сказал он. — Десять, начало одиннадцатого, — отвечал я, взглянув при лунном свете на циферблат. — Боюсь, что наш сеньор уже спит. — Не думаю. Он, вероятно, беспокоится: ведь он ждал нас час назад. — Совершенно верно: пока мы не приедем, он не ляжет. Ну, тогда все отлично... — Почему же тогда все отлично? — А потому, что тогда ужин от нас не уйдет. Холодный паштет и стаканчик красного — как вам это понравится? — Я не голоден. — Ну, а я голоден, как волк. Я просто мечтаю о кладовой сеньора. — А разве вам не больше хочется видеть... — Только после ужина. Всему свое время и свое место. Когда у человека желудок пуст, то ни к чему, кроме еды, у него аппетита не бывает. Даю вам слово, Галлер, в настоящий момент мне было бы приятнее видеть старую, толстую повариху Пепе, чем самую очаровательную девушку в Мексике, то есть Марию Светлую. — Безобразие!.. — То есть, это только до ужина. А затем мои чувства, конечно, переменятся... — Ах, Клейли, вы не знаете любви! — Почему же так, капитан? — У вас любовь не умеряет аппетита. На любимую вы глядите так же, как на картину или на редкое украшение. — Вы хотите сказать, что у меня «с глаз долой — из сердца вон»? — Вот именно, слово в слово. Я думаю, что сердце ваше совершенно не затронуто, а то вы не стали бы тосковать об ужине. Вот я могу теперь жить без пищи целыми днями, могу терпеть всяческие лишения... Но нет, вы этого не поймете. — Признаюсь, не пойму. Я слишком голоден. — Вы можете забыть — да я не удивлюсь, если вы уже и забыли, — решительно все о вашей любимой, кроме того, что она блондинка с золотистыми волосами. Разве не так? — Признаюсь, капитан, по памяти я бы мог набросать только очень слабый портрет... — А вот я, будь я художником, мог бы запечатлеть на полотне ее черты так же точно, как с натуры. Эти крупные листья складываются для меня в овал ее лица, в блеске кокуйо мне горят ее темные глаза, перистые листья пальм ниспадают ее черными волосами. — Стоп! Вы бредите, капитан! Глаза у нее вовсе не темные, волосы у нее вовсе не черные... — Что вы говорите?! У нее глаза не темные? Как воронье крыло, как глухая ночь! — У нее глаза голубые, как лазурь. — Нет, черные! Да вы о ком говорите? — О Марии Светлой. |
