|
Дорога, по которой зашагали двоюродные братья, - в сущности, никакой другой и не было, кроме шоссе, спускавшегося в долину, - дорога, слегка поднимаясь в гору, вела влево, мимо задней стены санатория, кухонь и хозяйственных построек, где у решеток подвальных лестниц стояли железные бочки для отбросов, тянулась еще некоторое время в том же направлении, затем под острым углом сворачивала вправо и, становясь все круче, взбегала на склон, поросший редким леском. Она была каменистая, красноватая и еще слегка сырая от росы, по краям местами лежали обломки скал. Оказалось, что кузены не одни решили прогуляться. Те, кто кончил завтракать позднее, поднимались за ними по пятам, и целые группы уже спускались им навстречу, упираясь в землю ногами, как это делают обычно при спуске с горы. - Милейший человек! - повторил Ганс Касторп. - И такой остроумный, разговор с ним доставил мне истинное удовольствие. Назвать градусник "ртутной сигарой" - это же прелесть, и сразу понятно, о чем речь... Но теперь я все-таки закурю настоящую, - добавил он, приостанавливаясь, - больше не могу терпеть! Со вчерашнего полдня ничего приличного не курил... Извини, пожалуйста!.. - И он извлек из своего кожаного портсигара с серебряной монограммой экземпляр "Марии Манчини", отличный экземпляр высшего качества, плоский с одного конца, - такие он особенно любил, - и отрезал кончик специальным острым ножичком, который носил на цепочке часов; потом чиркнул зажигалкой, раскурил довольно длинную сигару с тупого конца и сделал несколько глубоких затяжек, выпуская кольца дыма. - Так! - сказал он. - А теперь мы можем, если хочешь, продолжать нашу увеселительную прогулку. Ты, конечно, не куришь ввиду чрезмерно усердного лечения. - Я же вообще не курю, - отозвался Иоахим. - С какой стати я бы начал курить здесь? - Не понимаю! - возразил Ганс Касторп. - Не понимаю, как это можно! Ты лишаешь себя, так сказать, одного из лучших благ существования и уж во всяком случае огромного удовольствия! Когда я просыпаюсь, то заранее радуюсь, что вот в течение дня буду курить, и когда ем, тоже радуюсь; по правде говоря, я и ем-то лишь ради того, чтобы затем покурить... Ну, это я, конечно, преувеличиваю. Но день без табака мне казался бы невыносимо пустым, это был бы совершенно безрадостный, унылый день; и если бы завтра пришлось сказать себе: сегодня курить будет нечего, - кажется, у меня не хватило бы мужества подняться с постели, уверяю тебя, я бы так и остался лежать. Видишь ли, когда у человека есть хорошая сигара - конечно, если она хорошо тянется и сбоку не проходит воздух, это очень раздражает, - если есть такая сигара, то уже ничего не страшно, тебе в буквальном смысле слова ничто не может угрожать. Все равно как на берегу моря, лежишь себе и лежишь, и все тут, верно? И ничего тебе не нужно, ни работы, ни развлечений... Люди, слава богу, курят на всем земном шаре, и нет, насколько мне известно, ни одного уголка земли, - куда бы тебя ни забросило, - где бы курение было неизвестно. Даже полярные исследователи запасают как можно больше курева, чтобы легче переносить лишения, и когда я читал об этом, они вызывали во мне особую симпатию. Ведь человек всегда может очутиться в тяжелом положении... Ну допустим, пошатнулись бы мои дела... но пока у меня есть сигара - я все выдержу, уверен... она поможет мне справиться. - И все-таки в том, что ты так зависишь от куренья, есть какая-то распущенность, - сказал Иоахим. - Беренс совершенно прав: ты человек сугубо штатский, - хотя он сказал это скорее в похвалу тебе, - но дело в том, что твоя штатскость неисправима. |
