Вадим знал, что мне дарить. 

   Сидя в кресле, я пытался понять,почему мне так грустно. Как будто я расстаюсь со всеми этими вещами! Это ведь ерунда, я их увезу с собой на новую квартиру - в новый дом - и там,если придёт фантазия,могу рас-ставить их в том же порядке, что и здесь... 

   И всё-таки я понял.Я оставлю тут то, что увезти нельзя. Двор оста-влю. Парк. Улицу, остановку на ней, стадион, знакомых. Ко всему этому я привык - и как раз всего этого с собой не взять. 

   Уезжать не хотелось. 

   Дотянувшись до центра, я толкнул в него диск "Нау", и Бутусов не-громко запел для меня: 

Последний поезд на небо 

Отправится в полночь 

С полустанка, укрытого 

Шапкой снегов. 

Железнодорожник 

вернётся в каморку 

   И уляжется в койку, не сняв сапогов... 

   Надо было позвонить Вадиму, и я, не дослушав песни, поднялся, набрал его номер. Довольно долго никто не подходил, потом, когда я уже собирался класть трубку, гудки прервались, и как раз Вадим, фыркая, как бегемот, откликнулся: 

  -- Ага! 

  -- Хайль, - поприветствовал его я и тут же перешёл к делу: - Вад, ты не 

   подъедешь сейчас к нашему кафе? 

   Кажется, он что-то почувствовал в моём голосе, потому что, секун-ду помедлив (на заднем фоне шуршала вода в ванной), коротко ответил: 

  -- Буду. 

* * * 

   "Нашим кафе" мы называли небольшую забегаловку "Петербур-гер" недалеко от стадиона "Динамо", куда часто "забегали" (отсюда и "забегаловка") после возни с лошадьми и скачек. От моего дома до "Пе-тербургера" было минут пять ходьбы. Вадим жил дальше, ему нужно бы-ло добираться на транспорте, поэтому я, устроившись за столиком - тут они были стоячие - и заказав себе фирменный "петербургер" и колу, ус-тавился в большущее окно, через которое хорошо можно рассматривать тёплую, зелёную улицу. 

   Впрочем, улицы я не видел. Я думал про странный выверт проис-ходящего. 

   Деда я помнил очень плохо. Да нет. Не помнил вообще, только фо-тографии видел. Когда отец не захотел идти по его стопам и ушёл слу-жить просто в армию, дед рассорился с моим отцом насмерть, не желал ни видеть, ни слышать его, его жену и своего внука - меня. И у нас в се-мье про него говорили не очень охотно. 

   Дед всю жизнь прослужил в спецслужбах. Причём начинал ещё то-гда, когда ФСБ было не ФСБ и даже не КГБ, а НКВД. Был дед в больших чинах и, выйдя в отставку - довольно рано, как это всегда бывает у воен-ных - поселился в своём доме на Эльдорадо, в практически безлюдном месте. Раньше это была его же дача, но дед превратил её в постоянное место жительства, а в город почти не приезжал. 

   И вот теперь он умер. 

   Не скажу, чтобы я был расстроен или хотя бы огорчён. Все умира-ют, а дед был практически чужим человеком. Просто, когда я вспомнил, кем он был, во мне впервые шевельнулась положительная эмоция, свя-занная с переездом. Интересно же посмотреть дом, в котором безвы-ездно жил секретный агент! Чёрт его знает - может, там осталась масса любопытных вещей... 

   Додумать эту мысль я уже не успел. 

   Вадим,наверное,прошёл дворами, потому что перед окном "Петер-бургера" он не появлялся, а сразу возник в дверях кафе, крутя головой в поисках меня -одетый в свои обычные штаны от "ночки",кроссовки, чёр-ную тишотку с портретом Милошевича и надписью по-русски: "Янки, гоу хоум!" на груди.