– У тебя сигаретки не найдется?

За место в фургоне шла настоящая война. Хоган снабдил Шивон целой кипой бумаг – материалов дела; странички были еще теплые после школьного ксерокса. На газоне собралась стайка серебристых чаек – тоже, очевидно, любопытствовали. Ребус швырнул в них окурок, и они со всех ног поспешили к нему.

– Я доложу о твоей жестокости к пернатым, – сказала Шивон.

– Точно, – ответил он, не отрываясь от бумаг. Грант Худ закончил телефонный разговор и сунул мобильник в карман.

– Где же наш приятель? – спросил его Ребус.

– Ты это о Грязном Джеке? – Ребус улыбнулся прозвищу, мелькнувшему на страницах одного таблоида наутро после задержания Белла.

– О нем.

Худ мотнул головой куда‑то вниз, к шлагбауму:

– Какой‑то журналист вызвал его для съемок. Поманил постоянным временем на телевидении. Нашего Джека как ветром сдуло.

– Вот тебе и «не сойду с этого места»! Ну а как ведут себя журналисты?

– Будто сам не знаешь!

Ребус ответил одними губами, прошептав ругательство. Тут у Худа опять зазвонил мобильник, и он отвернулся, отвечая на звонок. Ребус стал глядеть, как пытается совладать с кипой бумаг Шивон: открыв багажник, она старалась запихнуть туда бумаги; некоторые из листов падали на землю, и она их подбирала.

– Все? – спросил ее Ребус.

– Пока да. – Она захлопнула багажник. – Куда мы их везем?

Ребус взглянул на небо. Там бежали тучи. Для дождя погода слишком ветреная. Ему показалось, что он различает, как скрипит на ветру оснастка яхт.

– Мы можем взять столик в пабе. Возле железнодорожного моста есть один, называется «У лодочника». – Она недоуменно взглянула на него. Он пожал плечами. – Это ведь эдинбургская традиция – решать важные дела в излюбленном кабачке.

– Зачем так слепо следовать традиции?

– Я всегда предпочитаю проверенные временем методы.

На это она не нашлась, что возразить, а лишь обогнула машину и открыла водительскую дверцу. Сев, она уже сунула ключ в зажигание, как вдруг вспомнила. Чертыхнувшись, она потянулась через сиденье, открывая дверцу Ребусу.

– Весьма любезно с вашей стороны, – сказал он, влезая в машину. Саут‑Квинсферри он знал не очень хорошо, но здешние пабы были ему известны. Рос он по ту сторону устья и отлично помнил вид, открывающийся оттуда: если поглядеть на юг, казалось, мосты разбегаются в разные стороны. Тот же полицейский в форме открыл им шлагбаум, выпуская наружу. Проезд загораживал Джек Белл; стоя посреди дороги, он говорил что‑то перед камерой.

– Посигналь‑ка ему как следует! – распорядился Ребус. Шивон так и сделала. Журналист опустил микрофон и проводил их злобным взглядом. Оператор снял наушники, повесив их на шею. Ребус помахал члену парламента, сопроводив это подобием извиняющейся улыбки. Толпившиеся по сторонам дороги зеваки сомкнули ряды, разглядывая машину.

– Чувствуешь себя каким‑то экспонатом, – пробормотала Шивон. Поток машин возле школы полз черепашьим шагом, всем хотелось рассмотреть место, где произошла кровавая драма. Это не было служебным транспортом – простые обыватели спешили сюда с семьями и фотоаппаратами. Когда машина Ребуса поравнялась с крохотным полицейским участком, он сказал, что выйдет и пойдет пешком.

– Встретимся в пабе.

– Куда ты собрался?

– Хочу почувствовать пульс городка. – Он помолчал. – Закажи мне пинту «IPA», если очутишься там раньше меня.

Он поглядел ей вслед, проследив, как ее машина влилась в вереницу туристских автобусов.