— Не буду я умирать, успокойся. — Наташа отвернулась и вытерла губы рукавом куртки. — Я же не Володик.

— Какой Володик?

— Вот этот. — Оля проследила за взмахом ее руки и заметила буквы, выбитые на боках фонтанчика. С одного бока — армянские крючки, со второго — грузинское кружево, с третьего — местные узелки, а на тыльной стороне — родные и понятные: «В память о Володике».

— Это они классно придумали, ставить питьевые фонтанчики в честь умерших. Любой человек попьет и спасибо скажет, особенно если лето и жара. Настоящая память. А у нас что? Уродская каменюка за оградкой и тряпичные цветы. Везет Володику, даже завидно. — Наташа сникла, ссутулилась, и Оле отчего-то стало ее жалко. А еще тревожно, что сейчас она уйдет, чтобы потом только кивнуть издали в школьном коридоре или на единственной улице городка. И дружба не получится.

— Хочешь, покажу воронье кладбище, про которое рассказывала? — жалобно спросила Оля.

Наташа снова покосилась на стариков, а потом запрокинула голову, всматриваясь в мутное низкое небо.

— Снова дождь.

— Ну и что? Он пройдет. А там здорово! Клянусь! Это не очень далеко, на самый верх подниматься не надо, а если перейти реку…

— Завтра.

— После уроков?

— Угу.

Завтра! Они снова встретятся завтра! И вместе пойдут гулять! Оля станцевала бы на радостях что-нибудь дикое, какую-нибудь ламбаду, но нельзя так уж выставлять напоказ счастье, а то Наташа передумает. Поэтому Оля лишь кивнула. Но липкую глуповатую улыбку все равно спрятать не смогла.

Чадный запах кипящего подсолнечного масла накрыл Олю еще в подъезде. Она глотнула воздух и выловила из него чуть заметный аромат ванильной сдобы. Во рту стало вкусно, желудок сжался от голода. Хлопнула дверь, сапоги полетели в одну сторону, рюкзак — в другую, а сама Оля понеслась по длинному коридору в ванную. Кран натужно захрипел, сплюнул две ледяные капли в доверчивую Олину ладонь, но и только — воды нет, опять. Значит, набирать в ковшик из ведра, лить сначала на одну руку, потом на другую, ронять мыло на кафельный пол, шарить под ванной недомытыми пальцами, собирая на них пучки волос и ворсистую пыль. Но это ерунда.

— Ерунда-ерунда-ерунда! — пропела Оля.

Мама жарила мангабы. На самом деле она выкладывала в кипящее масло обыкновенные сырники, а мангабы придумал Ярик, когда обжегся, как мальчик из книжки «Легенды народов Южной Америки». Обложка черная, с черепом и крылатой змеей, иллюстрации внутри и того хуже — полуголые тетеньки убегают от крокодилов, чудовища с огненными волосами, острозубые дети… В той книжке одна женщина пекла на огне мангабы — Оля представляла себе такие длинные булочки, но, скорее всего, ошибалась, — а ее капризный сын не захотел подождать, когда они остынут, схватил одну и сунул в рот. Да так обжегся, что начал кричать, потом хрипеть, а потом превратился в громадную птицу и улетел навсегда. Ярик не улетел, только ныл весь вечер, бегал к зеркалу и разглядывал язык.