Оплеухи — ерунда, невыносимой была беспомощность, и всякий раз, когда мама брала в руки полотенце или папа отвешивал звонкие подзатыльники, Оля задыхалась от ярости и мерзкого чувства, что она, Оля, хуже таракана или мокрицы. Слабачка. Вспоминалась зубастая тварь из той передачи, где рассказывали про китайскую пытку: человека сажают на ведро с крысой, а та, чтобы выбраться, прогрызает путь через его тело. Оля примерно так и чувствовала несправедливость — зубастой крысой у себя внутри.

И ничего с этим нельзя было сделать.

Когда Оля была младше, мальчик из соседнего подъезда толкнул ее с гаража на камни, а папа сказал: «Чего ты мне жалуешься? Хочешь, чтобы я пошел с ним драться? Руки-ноги есть, дерись сама». Тогда Оля поняла, что защиты ждать неоткуда, и научилась давать сдачи. Но если она попробует дать отпор папе или маме, что они сделают? Вообще прибьют, наверное.

«Никогда не буду бить своих детей, никогда не буду бить детей, никогда не буду!»

За спиной завозился Ярик, с полки посыпались книги. Оля закрыла глаза, легла головой на исцарапанную столешницу и принялась сочинять письмо. Это было очень длинное письмо, она его думала и думала много дней, недель, месяцев, но на бумаге не писала. Все равно не дойдет.

«Бабушка, я здесь больше не могу. Я сказала маме, что хочу жить у тебя, а она ответила: „Да кому ты там нужна?“ Это значит, что мы не поедем в твой Саратов. Приезжай к нам сама, забери меня. Позапрошлым летом ты говорила, что уже старая для воспитания детей, но я сильно выросла. Я буду у тебя убирать и подрабатывать в кафе — танцевать там — или мыть машины. И я очень мало ем».

Желудок снова скрутило. От голода, но не только. Наташа! Если Оля уедет, то они уже никогда не встретятся. Вот бы взять ее с собой! Только она не захочет и бабушка тоже. Интересно, как Наташе живется с Мадамой и ее полковником-любовником? Одежда у нее модная, но ведь счастье не только в одежде. Надо завтра осторожненько разузнать, будто между делом.

— Обедать! — позвала мама.

Тетя Алла ушла, напоминала о ней только пепельница с двумя скукоженными окурками. Пусть катится подальше! Вечно лезет, словно у нее своей квартиры нет. Ярик как-то спросил: «Тетя Алла, а почему вы у себя дома не живете?» — и мама на него шикнула, чтобы не грубил. Только это никакая не грубость.

Ели молча. Ярик чавкал и горбился, но мама не сделала ему ни одного замечания. Смотрела в тарелку, думала что-то свое.

— Мам? — робко подала голос Оля.

— Чего тебе?

— Я завтра после уроков задержусь, у нас классный час и репетиция.

— Хорошо.

И правда, хорошо, когда взрослым неинтересны твои дела.

Ночью Оля спала одна, без мамы. Папа не пришел с работы: видно, заступил на сутки. Поэтому легли попозже, и Ярик не слишком долго ворочался.

Оля душно укуталась в одеяло и фантазировала, как они с Наташей станут жить у бабушки в Саратове. Особенно тщательно она наряжала себя в модные вареные джинсы, в розовый — нет, белый короткий топ с рисунком-веточкой и буквами, в кроссовки с маленькими красными пумами на боках, и чтобы кожаный рюкзачок с заклепками. И волосы у Оли к этому времени уже отрастут так, что можно забрать в высокий хвост десятком резинок разных цветов. А Наташа в чем угодно здорово выглядит. И они выйдут в бабушкин двор, где вокруг светлые блочные десятиэтажки, медленно пройдут мимо спортивной площадки, и все ребята будут смотреть с восхищением и завистью. И тогда Наташа возьмет Олю за руку, чтобы саратовские девчонки понимали, чья она подруга.

А потом Оля уже спала.

Проснулась она внезапно, словно кто-то легонько толкнул в бок. Ярик похрюкивал заложенным носом на соседней кровати, в щель между шторами затекали мутные сумерки.