— Неправда!

— Да? — Наташа ухмыльнулась и мотнула блондинистым хвостом. — Ну как скажешь.

Вечно она насмехается, будто Оля неразумная малолетка. Но не высокомерно, хоть и свысока. По-взрослому. Оля нерешительно переступила с ноги на ногу, ее гнев притупился, и стало немного стыдно.

— Ладно, иногда правда. Но мне не нравится, когда ты такая.

— Какая?

— Умная.

— Еще бы!

Вот опять. Подсмеивается, словно знает что-то особенное, чего Оле никогда не понять. Надо успокоиться и поразмыслить, Оля ведь не дурочка.

Она снова влезла на камень, села рядом с Наташей и принялась вертеть грушу в пальцах. Перекатывала ее с той отрешенностью, с какой другие перебирают четки или перекидывают из ладони в ладонь упругий резиновый мячик. Долго. Оля подумала, что время идет, а белое кисельное небо не становится светлее, не впускает в мир солнце. И что не бывает на улице полного безветрия и беззвучия, а сама она почему-то не чувствует жадного каменного холода через тонкие джинсы. «Мы на острове. Воронье дерево на другом острове, а весь остальной мир утонул. Был же когда-то всемирный потоп, вот и сейчас так же. И Саратов теперь под водой, и Америка».

Оля отпустила грушу, позволила ей выскользнуть. Сморщенный коричневый плод скатился с валуна и пропал в увядшей траве. Можно сделать вид, что это случайность, и больше не переживать из-за непонятных вещей. Иногда лучше быть глупой растяпой.

— Наташ?

— А?

— Мы ведь хотели в Америку.

— Тебе нельзя.

— Почему?

Наташа чуть слышно хмыкнула.

— Почему?!

Нет ответа. Тогда Оля решила зайти с другого бока:

— Помнишь, ты сказала, что в России плохо, что там голодно и опасно?

— Это если ты останешься одна, как я раньше. — Наташа говорила медленно, не отводя глаз от дикой груши. — Дети не должны быть одни. Поэтому надо, чтобы и твоя мама уехала. Чтобы защищала тебя. Она и сама давно хочет удрать отсюда, а сейчас самое время.

— Но если я уеду, ты будешь одна, ведь так?

— Нет. Смотри, вон там, на горе. Видишь?

— Ничего я не…

— Просто смотри.

Оля вздохнула, тоже подтянула колени к груди и уставилась на гору. Кроме единственного дерева, ничего интересного там не наблюдалось, и стояло оно неподвижное, угловатое, словно вычерченное гелевой ручкой на шероховатом белом листе. Каждая ветка — острый угол, крона широко расходится в стороны и задирается к небу скрюченной рукой, которая ждет, что в нее упадет монетка.

— Сейчас, — шепнула Наташа.

Сначала Оле показалось, что над грушей поднимается дым — одна струйка, вторая, еще, и вот они сплетаются, и вот медленно густеет едкий чернильный мрак. Она даже принюхалась, ожидая почувствовать вчерашний смрад паленой резины, но вдохнула лишь влажный земляной запах с отголоском Наташиных духов. А дым поднимался выше, уплотнялся и словно закручивался по спирали — штопором ввинчивался в сырую небесную вату. Раздавался вширь, собирался в клубящуюся непроглядную тучу. Дым — это так знакомо, так близко, еще немного — и Оля вспомнит, снимет с кончика языка. Но мысли тоже закручивались, не давались. «Город, площадь… город, город…» Какое мучение!

— Не отвлекайся. — Наташа придвинулась так близко, что прикоснулась губами к Олиному уху. Скользко и холодно. — Чувствуй.

Оля подалась вперед. Она боялась моргнуть и пропустить нечто очень важное. Камень, земля под ним, воздух — все наполнилось низким гудением, неразличимо для слуха оно завибрировало в Олиных зубах, в висках, в каждой косточке.