Оля не любила брата еще и за его неприкосновенность. Хотя, если разобраться, вины Ярика в том не было, а Оля до ночного путешествия к бочкам отделывалась тычками и подзатыльниками. Но это слабое утешение. Оля боялась. Она была не человеком, а размазанным плевком и дни напролет боялась, боялась, боялась. Только нельзя бояться до бесконечности.

— Да я тебя!..

— Не смей!

В дверь заколотили, папа выругался, но не сумел скрыть облегчения. Он протопал в прихожую, чиркнул ключом в замке, и тут же на всю квартиру пьяно запричитал дядя Бино:

— Верачка меня не пускает! Говорит, уходи, чудовище! Говорит, инквизитор! Кто инквизитор? Зачем такое слово? Я, как пес, под ее окнами, а она свет выключила. Мне больно, душе больно, сердцу больно! Думал, она поможет. Почему не пускает?

Ярик проснулся, заревел в голос, и мама скользнула в детскую. Оля притворилась спящей, стараясь не сжимать веки слишком сильно, а дышать глубоко и размеренно. Мама постояла рядом, зачем-то потрогала Олин лоб, вздохнула.

— Ну-ну-ну, тихо, милый, — зашептала она Ярику. — Давай я с тобой полежу. Это дядя Бино пришел, он хороший. Спи, спи, котенок.

Ярик заворочался, всхлипнул пару раз и успокоился.

— Хороший, хороший… Ш-ш-ш… — бессвязно приговаривала мама.

— Что я ей сделал? — возмущался на кухне Бино. — Почему осуждает? Разве можно говорить, что от меня смертью пахнет?

— Чистоплюйка, — хмыкнул папа и торопливо добавил: — Просто у нее детей нет, вот и не понимает. Если бы мою дочку кто-то обидел, я бы его!..

Оля горько усмехнулась.

— Вот! — закричал Бино. — Вот! Ты понимаешь! И у меня две дочки, и я понимаю. У нее нету, но она женщина. Женщина! Как не поймет?!

Рюмки звякали, голоса стихали, зудели, талдычили каждый о своем.

— Бабы — безмозглые существа, овцы они… — заплетался папа.

— Дочки, кто их защитит? Такие нежные, слабые. Сами ничего не смогут, даже на помощь позвать. Беречь их надо, следить… — бормотал Бино.

Но домой к любимой семье не торопился, почему-то сидел и сидел в чужой кухне.

— В кулаке баб держать… — гнул папа.

— Некоторые люди хуже зверей, хуже бешеных шакалов…

— Только волю им дай, на шею залезут. Учить их надо…

— Одного наказали, пусть другие боятся!..

— Если боятся, значит, уважают. Значит, знают, кто в семье главный…

— Никто не может ребенка обидеть, только зверь, сразу к столбу такого!..

— Правильно ты все говоришь, умный ты мужик, давай еще по одной…

Со стороны Яриковой кровати послышалось сдавленное фырканье. Наверное, мама плачет, как часто бывает после ссор с папой. Оля затаилась и, насколько смогла, напрягла слух. Нет, мама будто посмеивалась. Так и есть, она смеялась! Над папой!

Оля не удержалась и тоже прыснула в подушку. И почувствовала, что они с мамой вместе, вроде лучших подружек, и наполнилась странным, но необыкновенно сладким ощущением превосходства. Папа гундел и гундел в кухне с дядей Бино, а Оле они виделись двумя надутыми лицемерами, ничтожными пьяными слабаками. Вялые дождевые черви на асфальте — вот они кто, даже давить таких не хочется — противно и чуточку жалко. Гнут каждый свое, а друг друга не слушают. А Оля с мамой — вместе, они — сила.

Второй раз уходить из дома тайком гораздо легче. Оля проснулась внезапно — глаза открылись сами, будто и не спали. Ярик простуженно посвистывал, мама сопела, за стеной раскатывался переливчатый папин храп.