— Кого подбросит? Зачем? — не поняла Оля.

— Вас. Тебя, твою мать и брата. Ты ведь хотела в Саратов, радуйся.

— Ничего я не хотела! Я с тобой!

— Нет, со мной не надо. — Наташа потянулась, ласково погладила Олю по волосам, но Оля вывернулась и сердито шлепнула ее по руке.

— Бросить меня решила?!

— Погоди, послушай. Вы уедете. Сегодня твоя мать встретится с моей, они будут долго разговаривать, и она почти перестанет сомневаться. А потом нужно будет легонько подтолкнуть, самую малость, чтобы она увезла вас с братом. Расскажи матери о ее подружке — о той тетке, которая целуется с твоим отцом. Дай повод его бросить. Разве ты не хочешь их спасти — ее и Ярика? Уезжайте, уезжайте вместе.

«Ничего я не хочу! Они не очень-то обо мне заботились!» — собралась было крикнуть Оля, но в горле застрял плотный удушливый комок и не позволил, поэтому она хрипло спросила:

— А ты?

— А у меня все отлично.

— Значит, я тебе не нужна…

Оля снова стала плевком, жалкой бессильной тварью, но Наташа схватила ее за предплечья и тряхнула. Клацнули зубы, прикушенный Олин язык словно взорвался, рот наполнился болью.

— Прекрати ныть! — прошипела Наташа.

Теперь она совсем не походила на Барби, она стала разъяренной Мадамой. «Кто тебя подослал?! Зачем?!» Нет, еще хуже, потому что Наташины глаза не злились, не страдали, не просили, а лишь пусто поблескивали мертвыми вороньими бусинами. Оля дернулась, не смогла вырваться и плюнула Наташе под ноги. Окрашенная кровью слюна попала на белоснежную кроссовку и словно впиталась, моментально присохла красной кляксой.

Наташа моргнула. Медленно и трудно, палец за пальцем, отцепилась от Олиной куртки и отступила на шаг. Оля толкнула ее в грудь, спрыгнула с камня и быстро пошла прочь. Неважно куда, только бы подальше. Она сама найдет Америку, а если сгинет в этих дурацких горах, то и ладно. Наташа врет про Саратов, она — враг. Лучше пропасть, чем вернуться в тесную комнатушку с голубыми обоями и цепенеть от ужаса, когда папа приходит с работы в злобном настроении. Нет, теперь Оля не сможет покорно терпеть пощечины и подзатыльники. Она не тварь, не тварь! Она не удержится, скажет папе об этом, и он ее убьет. Удавит солдатским ремнем со звездой на пряжке, как обещал однажды. Ни за что! А Наташа — предательница, гадина, пусть и дальше торчит здесь с Мадамой и ее полковниками. Никакая она не Барби, а фальшивка в модных тряпках! К черту ее!

Оля почти бежала вдоль серой складской стены. Гулко била подошвами по рыжим корявым листам железа, спотыкалась о ячеистые пластмассовые ящики, давила битое стекло. Походя пнула темную винную бутылку и обернулась на жалобный звон. В белой ватной тишине он прозвучал громко и остро, так что Оля вздрогнула. Та самая бутылка.

Наташа лежала на сером камне, как когда-то давно Оля, чудом выбравшаяся из быстрого горного потока, — бессильно раскинув руки и глядя в небо.

— Эй! Ты! — Оля вернулась, но близко не подошла, остановилась в паре шагов от валуна.

Наташа подняла голову:

— Что еще?

— Забери свою гнилушку!

Оля замахнулась, чтобы бросить мелкую сморщенную грушу, но помедлила, прицеливаясь. Хотела засветить дичком наверняка, в лоб или в глаз. Наташа села, обхватила руками колени — прямо нарисованная Аленушка из учебника по литературе — и серьезно сказала:

— Можешь оставить. Если снова станешь трусихой или слабачкой, я приду и хорошенько тебя встряхну, чтобы вправить мозги. Потому что больше некому, а сама ты слишком привыкла быть размазней.