Наташа звонко хлопнула в ладоши. Оля вскрикнула. Узкая дымная труба пошла мелкой рябью и раскололась, рассыпалась на сотни черных точек. «Агр-р-р! Агр-р-р!» — далеко, через толстое стекло, через плотную речную воду, через двухметровый слой жирной земли. Над дикой грушей кружились вороны, целая тьма ворон — живая тьма, гигантская хаотичная стая. Вороны кричали, разлетаясь во все стороны и рассеиваясь.

— Вот так. Дым уходит и забирает зло, — сказала Наташа.

Оля не видела ее лица, не могла повернуться и даже отвести взгляд от дерева на горе, но чувствовала довольство в голосе. Небо светлело, птицы словно растворялись в нем, пока не пропало последнее чернильное пятнышко.

— Откуда они? Раньше не было, — потрясенно шепнула Оля.

— Были. Вороны всегда здесь.

Оля не стала спорить, лишь пожаловалась:

— Х-холодно.

Она промерзла. Только сейчас почувствовала, что тело ниже пояса закоченело. Сколько часов они сидят на ледяном валуне? Легкий порыв ветра отбросил челку со лба, пригнул сухие коричневые стебли высокой травы возле камня, чуть заметно качнул дикую грушу. Он принес шелест, потрескивание, тоненький свист. Оля будто проснулась, с трудом разогнула колени и медленно поднялась на ноги. Наташа тоже встала и прогнулась назад, разминая поясницу.

— Мы пойдем в Мексику, — сказала Наташа, выпрямившись. — Это тоже Америка, но другая, Южная. Она хочет. Хочет повидаться с Марианной и рассказать, что ее младенец не пропал, что его усыновил судья. И про Жуанито, он ведь потерял память, знаешь? Я говорю: «Нет там никакой Марианны, это просто актриса», но она не верит.

— Кто она?

— Она.

Она появилась под деревом, когда в небе не осталось ворон — стройная темная фигурка. Наташа вскинула руку и помахала, та ответила похожим взмахом и тронулась с места.

— Твоя новая подруга? — спросила Оля.

— Угу. Или сестра.

Странно, но Оля совсем не ревновала Наташу, не наливалась обидой, как всякий раз со Светкой, когда та мирилась с другими девочками, а Олю списывала в мусор за ненадобностью. Нет, сейчас все происходило правильно: Олю не прогоняли, не пренебрегали ею. Просто у них свои дела, а у нее — свои. И вот эта девушка-девочка, которая неспешно спускалась по склону, не была соперницей Оле. Она была чудом.

Девушка невесомо плыла, будто исполняла стыдливую партию местного танца. Оля видела такое. Парни становились широким полукругом и хлопали, а девушки прохаживались перед ними на носочках, почти не касаясь земли. Они не поднимали глаз, напряженно тянулись телом вверх, и только руки плавно изгибались в такт музыке. И хотя эта девушка не звенела браслетами на гибких запястьях, она несла себя, будто сокровище. Ветер отбрасывал за спину ее темные волосы, заставлял длинную шелковую юбку трепетать и обтекать ноги, играл кончиками платка на плечах. Ветер обнимал ее.

«Я научусь делать танец живота лучше всех и выйду замуж за Амитабха Баччана. Знаешь его? Он передо мной не устоит, вот увидите! Возьми кассету на полке, включай, я сейчас покажу. В индийских танцах у каждого движения есть смысл, это как разговор, когда мужчина и женщина нравятся друг другу. Повторяйте, не бойтесь! Вот так плечами и головой. Это значит, что мне грустно. А если выглянуть из-под локтя и выставить бедро, это значит, что жду признания в любви… Хватит смеяться, вот ненормальные, не буду вас учить!»

Оля зажмурилась.