— Зря ты так, — буркнула Вера.

Олина мама только поморщилась и на тетю Аллу не посмотрела. Она смотрела на Мадаму, а та подбирала свои испачканные, растерзанные вещи и складывала на скамейку перед подъездом. От ее глянцевитого сияния ничего не осталось — обычная усталая тетка с нечесаными волосами, но даже когда она нагибалась, спину держала прямой. Натянутой, еще немного — и треснет посередине. Поднимала, складывала, поднимала, складывала, а потом вдруг вскинула голову на мужичка в окне. Он дернулся от неожиданности и трусливо нырнул в глубину комнаты. А Наташина мать так и стояла с поднятой головой. Хлопнула наверху балконная дверь, жена полковника-любовника тоже скрылась в квартире.

— Это называется — справедливость, — не сказала, а промурлыкала тетя Алла.

Вера промолчала, а мама отыскала глазами Олю и поманила к себе:

— Сумочку мою отнесешь домой?

Оля послушно взяла дерматиновую сумку с шелушащимися уголками и вытертым ремешком. Мама придержала ее за локоть:

— Ключ в боковом кармане с молнией. Ну иди, иди.

Оля пошла. Оглянулась и увидела свою маму рядом с Наташиной. Она тоже наклонялась и поднимала с земли чужую одежку, складывала на скамейку и снова наклонялась. Лицо ее было безмятежным, словно на нее не глазели, словно не было в этом никакого позора. А еще Оля заметила девочку с длинными светлыми волосами, собранными в высокий хвост.

Наташа наблюдала из подъезда. Скрытая его сумраком, она была замечательной невидимкой, но специально для Оли вышла на свет, подняла руку и выставила ладонь перед собой. Оля кивнула, Наташа кивнула в ответ. Завтра.

В другой день позорный скандал в семье полковника-любовника стал бы главным событием, но его отложили на потом. То, что происходило в городе у местных, ужасало, но и вызывало нездоровый, горячечный интерес. Военные не вмешивались и все же наблюдали. Подробности проникали в городок будто по воздуху, за минуты облетая каждый дом, каждую квартиру. Вряд ли хоть кто-то включил телевизор и узнал, что Жуанито вышел из комы, но сообщить Марианне об их родстве не смог из-за коварной амнезии.

Хлопали двери, гудели голоса, катился по городку снежный ком разговоров, обрастая фактами, домыслами и праведным осуждением. Только Шанхай будто вымер — жители ушли в город, да Светкин папа невозмутимо наворачивал круги по стадиону, не обращая внимания на мечущихся между домами разносчиков новостей.

Вечером Ярик поджег пластилиновых человечков в жестяной кофейной банке. Тех, что уцелели в прошлых автомобильных катастрофах. Оля глянула искоса и снова сонно уставилась в окно. Ярик злился: человечки сгорать не хотели, а керосина или другой горючки у него, конечно, не было. Да и не знал он, чем можно помочь огню. Рвал клетчатые тетрадные бумажки, обкладывал ими человечков, а те лишь слабо попыхивали. Мама ворвалась в комнату, когда едкое дымное облако повисло под потолком и потянуло хвостики в коридор и кухню. Она распахнула форточку, отняла спички у ревущего Ярика, встала за Олиным плечом:

— Наташу ждешь?

— Нет.

Долгая пауза.

— Голодная?

— Нет.

— А…

— Нет.

Ярик ныл, требовал спички назад, но получил оплеуху.

У местных было все — спички, бензин, керосин, мазут, солярка. Над городом поднимался черный дым — не чахлое сизое облачко Ярика, а плотная смолистая пелена. Там не стали тянуть, слишком хотели мести. Полыхнул дом родственников преступника, потом еще один, а самого приговоренного вытащили из камеры и подняли на постамент Ленина.

Шепот, сдавленный шепот, возбужденный шепот, трагичный шепот, только шепот годился для описания жертвы.