— Тебя ищут, — сказала Наташа за Олиной спиной, нагнала ее, и они пошли рядом. — Минут через пять будут здесь.

— Надо спрятаться? — равнодушно поинтересовалась Оля.

— Зачем?

— Переждем и пойдем в Америку. Разве ты не для этого меня ждала?

— Нет, просто скучаю одна. Захотелось повидаться.

— А Америка?

— Еще рано. Кое-что должно случиться. Но ты не бойся, не с тобой.

— Я и не боюсь. Только…

— Что?

— Ты ведь моя подруга? — Оля не смотрела на Наташу, волокла себя по ухабам и бесцветно бормотала свое. — Я очень хотела быть тебе настоящей подругой и чтобы ты мне — тоже. Ты красивая и смелая, но непонятная и странно дружишь.

Наташа резко остановилась. Оля по инерции сделала еще пару шагов, потом обернулась и посмотрела в напряженное, словно затвердевшее от боли Наташино лицо.

— Мы скоро встретимся. И если я подниму руку вот так, — Наташа выставила ладонь перед собой, — приходи на следующее утро за танковый полк к заброшенному складу. Знаешь, где он? Знаешь, как раз по пути на воронье кладбище. Приходи, поняла? А сейчас посмотри вон туда, они за тобой едут.

Из-за поворота показалась машина дяди Бино, и Наташа отступила на обочину. А когда «лада» с надсадным ревом подъехала к спиленному столбу, Наташа пропала. Это Олю тоже не удивило.

— Что за революция такая? Зачем бегут?!

От церкви до площади с гранитным Лениным дяде Бино пришлось не ехать, а еле тащиться из-за полоумных людей, которые то и дело выскакивали на дорогу. На самой площади, возле двухэтажного серого отделения городской милиции, кипела толпа. Гудела, тяжело дышала и все время двигалась. Со всех сторон стекались люди — мужчины, старики, парни. Некоторые несли ружья, некоторые — автоматы. Бино остановил «девятку», распахнул водительскую дверцу и окликнул пробегавшего мимо бородача. Тот обернулся, но лишь окинул машину диким взглядом.

— Сейчас приду. Здесь сидите, — приказал Бино и припустил в сторону столпотворения.

Заговорил с высоким стариком, выслушал мужичка помоложе, который горячился и хватал Бино за куртку, подошел к важному толстяку в темном костюме, а потом его подхватил и унес бурлящий человеческий поток.

Вера перебралась за руль, чтобы лучше видеть. Мама наклонилась, потянулась через Олю и начала быстро крутить ручку на дверце, опуская вниз оконное стекло. Люди на улице кричали, трясли кулаками, колотили в широкие железные двери милицейского участка. Оля неосознанно выискивала знакомых: историка из школы, учителя алгебры Размика Мухоморыча, папу Изольды, дяденьку — торговца маринадами с рынка и другого, который вел ее домой в темноте. Выхватывала багровые от ярости щеки, лбы и шеи, раскрытые орущие рты — черные провалы и желтые коронки, смотрела в растерянные, горестные или горящие бычьей яростью глаза. Жуткие неузнаваемые маски, никого не отличить.

«Война началась», — подумала Оля.

— А наши где? — воскликнула Вера.

Оля с мамой обернулись на «Евростиль». Пять-шесть военных стояли на крыльце ресторана и неотрывно наблюдали за местными. На них никто не нападал, даже ничего им не говорил — значит, с русскими не воюют. А с кем тогда?

— На дома посмотрите, — сказала мама, опуская стекло и со своей стороны.

Под ажурными коваными козырьками одноэтажных домиков, у калиток и ворот по две-три стояли женщины.