— Пока носишь с собой гнилушку, чужая тень рядом телепается. Забирай назад. При случае на место вернешь. — Оля приняла грушу осторожно, двумя пальцами, чтобы не прикасаться к чужому телу, а бабка изогнулась, завела руку за спину, с хрустом почесалась и изрекла: — Все, до свидания.

— Как это «до свидания»?! — возмутилась мама. — А порчу снять?

— Какую порчу?

— Обыкновенную. Или сглаз.

— Приглядывай за ней лучше, вот тебе и весь глаз. Ясно?

— У меня ребенок на себя не похож! — запричитала мама. — Она с ума сходит! Мертвых живыми называет! Сидит как пришибленная целыми днями, слова не скажет! А вы что? Помогли?!

— Ты сыр купила?

— Что?.. Бино купил.

— Вот и хорошо. До свидания.

— Нет, не до свидания!

Оля не стала дожидаться маму, положила грушу в карман и вышла во двор.

Вера и Бино сидели в машине голова к голове. Оля не вглядывалась — какая разница, что они там делают. Она потопталась перед домом, ежась на ветру. Холодно. И чего здесь торчать, кого ждать, зачем? Оля прошла вдоль низкой ограды из сухих коровьих лепешек, обогнула тополь с пустым гнездом и поплелась по ухабистой дороге в сторону городка.

Красную Наташину куртку Оля приметила издалека и совсем не удивилась. Брела по колдобинам, еле переставляя ноги, крутила в голове бормоталку Ярика: парашютисты — шаг — парашютисты — шаг…

— Пилить столбы — это вредительство, — вместо приветствия сказала Наташа, когда Оля с ней поравнялась. Она сидела на пеньке возле обочины, изящно скрестив длинные ноги. Над ее головой опасно нависала верхняя часть столба с двумя поперечными перекладинами — на вид слишком громоздкая для тонких проводов, которые глубоко прогибались под немалым весом.

Оля остановилась:

— Ты меня ждешь?

— Но с другой стороны, деревьев нет, а людям нужны дрова. — Наташа словно не слышала вопрос. — Дрова лучше сухих коровьих лепешек, это и дураку понятно.

Оля вздохнула и побрела дальше.

Видимо, она растеряла последние мозги, когда папа приложил ее головой о спинку кровати. А если не мозги, то что-то другое, важное. Но теперь Оля изменилась и вряд ли побежала бы в укрытие, посыпься с неба камни. Или стала бы приплясывать вокруг Наташи, вымаливая ее барби-королевское внимание. Мама с папой ругались каждый вечер, но это больше не заставляло Олю сжиматься в испуганный, страдающий комок. Ярик ломал, что хотел, и на здоровье. Школа словно исчезла из Олиной жизни. Пустота. Но Оля не чувствовала себя несчастной, нет, она будто наполнилась благодатью дикой груши с отравленными плодами. Стала большой и спокойной, наблюдающей. И на папу она тоже смотрела будто сверху.

Раньше Оля и думать плохо о папе не смела, боялась, что он поймет по глазам, или по запаху, или как-то еще. Узнает, что Оля опять провинилась. Он говорил: «У тебя на морде все написано». А если потом вскрывалось, что наказали Олю незаслуженно, только отмахивался: «На будущее» и «Не смей ныть, а то добавлю». Ничего он не знал про Олины проступки, просто скандалил, когда хотелось.

Папа — главное чудовище, потому что ему все позволено, а Оля для всех других людей — его собственность. Он и маме говорил: «И куда ты денешься с двумя детьми? В Россию? С голоду подохнете». Мама ему верила, но Оля теперь знала, куда денется, и продолжала мысленно писать бабушке: «Я обязательно убегу с Наташей, ты не думай, я не обижаюсь на нее за вино. Разве Наташа заставляла меня идти в город поздно вечером? Нет.