Оля не понимала, о чем она. Почему не кричит, не обзывает. И говорит замороженным голосом:

— Умойся. Тебя ждет отец.

За стеклянной дверью родительской комнаты хрустнуло яблоко. Оля обмерла и захотела назад в темноту, к незнакомому дядьке.

А сейчас мама и папа орали друг на друга.

«Парашютисты. Бух! Парашютисты. Бух!»

Оля закрыла глаза и взялась сочинять продолжение бесконечного письма: «Бабушка, ты не обижайся, но я теперь к тебе сама не поеду, я хочу в Америку. Там красивые люди и дома, там все живут интересно и всегда можно позвать на помощь полицейского. Сегодня меня схватил местный дядька, но не обидел, а отвел домой. А папа обидел. Я думала, что местные страшнее всех, но они не бьют кулаком по лицу. Я уже не знаю, кто злее, но думаю, что все-таки — папа, и ты правильно его не любишь. Я убегу. Это здесь я маленькая и слабачка, в Америке я стану другой, как Наташа, и даже лучше».

Соседи сверху постучали по батарее, и жесткий металлический звон разнесся по всей квартире. Ругань в родительской комнате резко оборвалась, но через несколько минут голоса снова заспорили, правда, без крика. Фразы стали обрубленными, напряженными.

А потом голодно замяукал котенок — мама плакала.

Оля сжалась в комок, заткнула уши, но мяуканье уже залезло в ее голову.

«Я буду как Наташа! Буду как Наташа! Мне все равно!»

Ярик перестал гундеть про парашютистов и только слабо ударялся лбом в подушку. Жалко его, ему Америки не видать. «Бабушка, ты лучше забери к себе Ярика. Он разбалованный, но ты его перевоспитай. И пусть он ходит в настоящую школу и в компьютерный класс. Ты только папу не пускай с вами жить. А обо мне не беспокойся, я стану богатой. У меня будут пальмы, бассейн, золотая машина, пляж с желтым песком, я всем поделюсь с вами, мне не жалко».

Оле сдавило горло от собственной душевной щедрости. Грустно и ласково заныло в животе, как от мыслей о несчастном растерзанном теле, выловленном из реки. Горько и хорошо. «Все будет хорошо, — всхлипывала Оля. — Я пока потерплю, а потом заживу по-настоящему».

Но потом наступила не Америка, а утро пятницы — первого дня Олиного домашнего ареста.

Оля ждала Наташу. Сидела у кухонного окна, смотрела на бетонную дорожку возле подъезда и ждала. Она знала, что Наташа обязательно появится в подходящее время, поэтому не волновалась. Когда взрослые прогоняли с кухни, Оля садилась у окна в своей комнате и смотрела на угол общежития и кусочек Шанхая за ним.

Коровы приходили со стороны котельной, скорее всего через разлом в стене, и ели из помойки. Оля чуть покачивала головой в такт движению их медленных челюстей. Вороны садились на балконные перила, заглядывали в сонные Олины глаза, но скоро улетали. В жидкой грязи между домами вязли люди в камуфляжной форме — все на одно лицо, как пластмассовые солдатики Ярика. Изредка проезжали машины, набитые местными парнями. Из салонов текли непонятные песни под дудки и быстрые барабаны. Пробегал Светкин папа — в оранжевых гетрах, в зеленых гетрах, в желтых гетрах… Чумазый местный мальчишка часами стоял под окном и голосил, задрав голову: «Ася тетя! Ася тетя! Ася тетя-а-а!» Оля ничего не думала и ничего не чувствовала, она ждала Наташу. Когда мама приставала с вопросами, а потом и Аллочка-умничка с рыжей прыщавой Верой, Оля так и отвечала: «Я жду Наташу». И все на этом.

В один из дней со стороны Шанхая выехали свадебные машины. Парочка обыкновенных и белая иномарка с голубыми лентами, бантиками и куклой-невестой на капоте. Не Барби, простая кукла — пухлая, лупоглазая, с короткими кудрявыми волосами. Оля ожила, рванула оконную задвижку, потянула на себя раму. С треском оторвались бумажные полоски, полетели из-под них клочки ваты — мама уже утеплила окна на зиму, а Оля и не заметила.