|
Темнота налилась густым синим цветом, еще немного — и станет черной, непроглядной. Оля тряслась то ли от холода, то ли от страха. Дядька держал крепко, и ей приходилось почти бежать за ним. Куда он ее тащит? В горы, чтобы сбросить с обрыва, или к реке, чтобы утопить? Потом, после ужасного? Чего ужасного? Оле бы попросить его сжалиться, не обижать ее, но язык будто окоченел. Может, если она заплачет, дядька отпустит? Надо разреветься! Оля вспомнила, как Марианна из сериала потеряла своего младенца, после этой серии даже взрослые плакали. Нет, не то. Вспомнила песню про сироту и расстрел. Не помогло. Представила, как завтра или послезавтра ее достанут из реки, бледную, необыкновенно красивую с влажными блестящими волосами, совсем юную. Ее положат на берегу, а люди будут стоять, смотреть и молча ронять слезы от жалости. Оля шмыгнула носом, часто заморгала, но тут дядька что-то отрывисто сказал и показал вбок. Каменная стена. Они уже какое-то время двигались вдоль нее, а теперь подходили к черному пятну на этой стене. Пятно оказалось большой дырой, разломом с неровными краями. Дядька поволок Олю к нему. И вот тут в ее голове белым огнем полыхнула паника, потому что где стена, там комната, подвал, тюрьма, клетка. Там точно никто не увидит, не услышит, не спасет. И Оля окажется взаперти через секунду, через секунду не станет улицы, неба, свободы.
— Не хочу! Не хочу! Не хочу! — тонко завизжала она, вырываясь. Дядька испугался, зажал ей рот грубой ладонью, выругался на своем грыкающем языке и толкнул Олю в проход с такой силой, что оба они не вошли, а ввалились в него. Комнаты не было. Стена оказалась просто стеной, и с другой ее стороны — то же небо, тот же холодный сырой воздух. И огоньки, много фонарных желтых точек и оконных прямоугольничков. А ближе всего дом в два этажа, с узкой высокой трубой, с длинной пристройкой, похожий на… котельную? Дядька отпустил Олину руку, подтолкнул в спину: — Домой! Гэй, гэй! Оля обернулась: — Это наш городок? Наш военный городок, правда? — Да. Да-да. Домой. И он снова заругался про девочку, темноту, нельзя. Оля теперь поняла гораздо больше. Он ее отпускал! Он велел ей идти домой! Он, наверное, нарочно выбрал окольный путь, чтобы не объяснять на КПП, откуда ведет ночью русскую девочку. А теперь Оле надо очень спешить и молиться, чтобы папа сегодня задержался на работе. Или пошел играть в карты, или в кабак. Оля подумала, что дядька хороший, что надо сказать ему спасибо, но тогда пропадут драгоценные секунды. Он ведь плохо говорит на русском и понимает наверняка плохо. Как объяснить, что Оля считала его убийцей, а теперь ей стыдно и при этом радостно, и он будто настоящий ее друг, самый лучший и родной. Потом, потом, нет времени! Оля побежала. Обогнула котельную, шарахнулась от компании громких людей возле военторга. Магазин открыт, значит, еще не слишком поздно. Горит свет, неспешно идут мимо две женщины, смеются. А Олю пока не ищут, и она сможет еще наврать, вывернуться, уцелеть. Ей обязательно повезет! Скорее, скорее!
Мама с папой орали друг на друга в большой комнате, Ярик бился головой об подушку, Оля лежала в своей провисшей койке и трогала разбитую губу. Она пыталась оторвать лоскутик кожи возле ранки, но так, чтобы не слишком больно. Когда Оля ворвалась в квартиру, красная и взмокшая от быстрого бега, папа был дома — она сразу заметила его фуражку на вешалке. И мама была дома. Мама услышала Олю, вышла из кухни и застыла в дверном проеме, сложив руки на груди. Смотрела, будто не верила, будто у Оли выросла вторая голова или что похуже. — Вот как это бывает, — глухо сказала мама. — Очень просто. Ребенок просто уходит в школу, и все — нет его. Никогда больше так не делай. Или я сама тебя убью. Оля не понимала, о чем она. Почему не кричит, не обзывает. |
