|
Когда мама заливает горячим рассолом огурцы в трехлитровых банках, Оле тоже нравится, но в том рассоле нет магии. Он понятный и простой. А эти бочки чужие, запретные. Оля приподнимается на носки и берется за край круглой толстой крышки. Сейчас сдвинет и… крышка не поддается. Оля наваливается грудью, толкает и толкает, но та словно приклеенная или прибитая гвоздями. Тогда Оля пробует снять другую крышку, со второй бочки, но снова не получается. Как же это так? Нечестно! Оля пинает бочку, пинает вторую, ругает их последними словами, толкает, плюет в них, бросается на упертые крышки, колотит кулаками, а им хоть бы что. Надо найти палку или кирпич — да, лучше кирпич, — чтобы разломать. Только нет здесь ни камней, ни палок, и Оля снова бьет бочки ногами.
— Э! Оля остановилась. — Э-э-э! — и дальше на местной тарабарщине «тыр-быкыр-кычмыч», не понять. Но голос мужской, взрослый и очень сердитый. Оля обернулась, в лицо ударил луч фонарика. Пробежал по грязной куртке, джинсам, ботинкам, скользнул по земле и снова резанул по глазам. Оля прикрыла их ладонями. — Дэвачка! — совсем близко. И снова ломаные, исковерканные акцентом слова, не разобрать. — Я ничего не делаю! — крикнула Оля. — Я уже ухожу! Она шагнула в сторону, к запертым воротам, но дядька подскочил и схватил за руку. Больно стиснул огромными пальцами чуть повыше локтя. «Вот и я влипла», — обреченно подумала Оля. И еще подумала, что надо спасаться, но дергаться и голосить как-то стыдно. Унизительно. Сбежать не получится, это точно, она же слабачка. А он подтащил Олю к себе, наклонился, чуть не клюнул ее мясистым носом, зарычал. Оля ошалело разглядывала близкие черные глаза и мохнатые усы, плотно стиснув губы, чтобы не глотнуть ненароком табачный смрад его дыхания. Дядька тряхнул Олю, зарычал громче. «Спрашивает», — поняла она и на всякий случай кивнула. И тогда он чуть успокоился, отодвинулся, заворчал уже тише: «Грых, чаках, темно, грых, тах, дэвачка, ай-ай, один кычмыч». Большой, толстый, на две головы выше Оли. Потом дядька вел Олю прочь от бочек, и она шла за ним, как заколдованная. От знакомых прилавков, от ворот, за угол павильона. «Мне конец», — поняла она, и еще поняла, что однажды это должно было случиться: драконы не спят и не отдыхают. Некуда бежать. Разве Наташа этого не знает? Зачем подговорила Олю бродить по темному городу?! Дядька отпер неприметную калитку, потянул Олю за руку, выволок на пустую узкую улицу. Хоть бы какой человек мимо прошел, но глупо и мечтать. Город — что колодец: крикнешь — и только эхо ответит. Ни фонаря, ни светящегося окна — дома попрятались за высокими заборами, редко где проглянет отблеск электрической лампочки. Оля шла за дядькой, спотыкалась, чувствовала, как от подошв отламываются куски подсохшей грязи, отлетают в стороны. Дышала тяжело, с хрипом. А он торопился, держал стальной ручищей и волок за собой. Время от времени начинал ворчать на тарабарском, потом надолго замолкал, прибавлял шагу и снова ломал слова сердитым голосом. Но не спрашивал и даже не смотрел на Олю. Проехала машина, блеснула фарами. Оля поняла, что не знает, где находится — никогда она этой дорогой не ходила. А где ходила? К школе, к церкви, к рынку. Но город ведь большой, улицы закручиваются спиралями, завязываются узлами, кружат, обманывают. Слишком одинаковые заборы, слишком похожие низкие крыши, неотличимые редкие деревья. Можно полжизни плутать и не выбраться. Только голоса собак во дворах разные, но лают они об одном: все пропало, никто не поможет Оле. Скоро домов не стало, дядька вывел Олю на колдобистую дорогу. Темнота налилась густым синим цветом, еще немного — и станет черной, непроглядной. |
