Где груша?! Ничего в тумане не видно. Оля резко выпрямилась на краю круглой площадки. Левая нога проехалась в размокшей жиже, потянула назад. Оля взмахнула руками, потеряла равновесие, пригнулась к земле и судорожно ухватилась за чахлые метелки сухой травы. В лицо ударила сладковатая вонь, словно мама заставила Олю достать из вазы старые цветы с осклизлыми стеблями. Оля опустила взгляд и уперлась в тусклые глаза мертвой птицы. Раскрытый клюв, вывернутая набок шея, закоченевшие крылья. Все правильно, так и должно быть на вороньем кладбище. А груша?

Оля вскинула голову и вглядывалась в низкое текучее облако, пока за влажной студеной пеленой не померещился силуэт дерева. Тогда она с трудом поднялась, двинулась вперед, чутко ощупывая ступнями размокшие птичьи трупики. Туман оседал на волосах и одежде крошечными каплями, холодил лоб, но Олю бросило в жар. Она рванула язычок застежки-молнии от шеи вниз и вздрогнула от его оглушительного металлического дребезжания. Куртка распахнулась, стало чуть легче дышать.

Шаг — и в сером сумраке появляется темное бесформенное пятно. Еще шаг — и оно становится плотным, похожим на огромный гриб. Еще — и Оле понятно, что грибная шляпка на самом деле — древесная крона. Шаг — и можно различить крупные ветки. Ствол. Красное.

Оля искала тишину и покой, но вместо этого обмерла от страха. Никакой благодати, только жар в затылке и мелкое постукивание зубов. Не надо туда ходить! Но ее промокшая, будто одеревенелая нога поднялась и передвинула Олю вперед, к дикой груше. Потом вторая. И снова. А там горело красное. Красная куртка!

— Привет! — сказала Наташа. — Вино будешь?

— З-зачем?

— Вот глупая! Чтобы согреться. Иди сюда.

Наташа сидела на широкой нижней ветке, свесив длинные ноги в белоснежных кроссовках. На коленях у нее лежала Олина Барби — голый кусок резины, металлический штырь вместо ноги и грязная мочалка волос. «Это мое!» — подумала Оля и снова разозлилась.

— Ну, рассказывай! — улыбнулась Наташа.

— Что?

— Где пропадала? Я тебя целую вечность жду, договорились же встретиться.

— Это я пропадала?! — Оля задохнулась от обиды и возмущения. Она-то, дурочка, переживала, с ума сходила, волновалась за Наташу, взрослых перессорила, а та цела-невредима да еще упрекает! — Ты обещала! Ты меня бросила! Я думала, что ты умерла! Лучше бы я сама умерла! Ты хуже их всех! Ты!.. Ты!..

Пробка вылетела, Оля выпустила злобу, ослепла, оглохла и превратилась в крик, в негодующий рев. Она обвиняла, проклинала, но уже не Наташу, не маму с папой, не бабушку и Ярика, не помойных коров и бесполезный вулкан, а саму необходимость жить.

— Я больше не могу, не могу! — завыла она и вдруг поняла, что повторяет постоянную мамину жалобу.

Оля зажала рот ладонью и потрясенно посмотрела на Наташу. А та сидела на ветке, прикладывалась к горлышку темно-зеленой бутылки и чуть заметно улыбалась.

— Полегчало? — сочувственно спросила она.

Оля кивнула, устало подтащила себя к дереву и прислонилась к стволу.

— На, пей. — Наташа протянула бутылку.

— Не хочу.

— Пей. Крутая штука, у маминого полковника сперла.

— Нельзя.

— Чушь собачья! Забирайся ко мне и смело глотай. Это лекарство.

Вино оказалось сладким и немного шершавым, вяжущим рот вроде айвы. После долгого бессвязного крика Оля опустела, а теперь наполнялась слезливой нежностью.

— Я хочу уехать отсюда. В Саратов, — сказала Оля.

— А что там — в Саратове?

— Бабушка.