— А что там — в Саратове?

— Бабушка. Школа. Настоящая жизнь, как в телевизоре. Поедешь со мной?

Наташа покачала головой, рассеянно поглаживая увечную Барби. Словно котенка.

— Нет. Я это уже проходила. И бабушку, и настоящую жизнь. Правда, не в Саратове, но разницы никакой. Нечего там делать.

— Подружка моей мамы сказала, что твоя мама тебя бросила, — безмятежно выдала Оля, совсем размягчившись от вина.

— Много она понимает. Хотя да, бросила. — Наташа откинулась к грушевому стволу и прикрыла глаза. — Оставила у бабки. Это ладно, обстоятельства и все такое. Но она не приезжала, совсем никогда, и не звонила. Она даже открытку на день рождения не могла прислать. А я ждала. Разве это трудно — дурацкую открытку за три копейки с дежурным поздравлением? Это меньше, чем письмо, это такая фигня. Каждый год без открытки…

— А… — начала Оля. но Наташа не дала сказать, перебила:

— А потом она приехала со своим полковником. Потому что он в санаторий ее возил на машине, им по пути оказалось. Мы с девчонками сидели в беседке, в детском садике, когда прибежал малой из соседнего дома: «Там толстый банкир валютную проститутку в мерседесе привез!» Бросились смотреть. А она стоит возле нашего подъезда в серебристом плаще, лакированные туфли на шпильках, сумочка вроде большого кошелька, шляпа, губы красные, аж смотреть больно. Я ее сразу узнала. «Сам ты, — говорю, — проститутка!» Думала, они меня заберут. Мама и полковник. А они только шмоток накупили, и все. Куртку эту, кроссовки…

Оля тоже расслабилась, привалилась спиной к дереву. Согрелась. Наташин голос то отдалялся, то становился ближе. Слова проходили через Олю, простые, понятные, но в то же время невесомые, словно пылинки в солнечном луче. До чего хорошо! Она, наверное, задремала и увидела Наташу закрытыми глазами, словно внутри головы. Но увидела не прекрасную Барби, а сутулую девочку с неопрятными грязными волосами. Девочка понуро стояла у стены с тускло-желтыми обоями, долговязая и некрасивая в слишком маленьком заношенном свитере и мешковатых спортивных штанах, а знакомый женский голос говорил: «Зачем тебе ехать с нами? Здесь хорошая школа, друзья, бабушка тебя любит». Девочка вскинула голову: «Не любит». Голос не поверил: «С чего ты взяла? Она тебя бьет? Не кормит? Из дома выгоняет?» Девочка снова опустила лицо и что-то неразборчиво пробормотала. «Не слышу. Можешь нормально сказать?» Девочка повторила громче: «Обзывает. Тебя обзывает и меня так же». Помолчали. «Ну, это… — снова голос, — не со зла. Просто возраст, понимаешь? Старая она… Слушай, что за дрянь на тебе надета?» Девочка сгорбилась, попыталась натянуть короткие рукава на запястья: «Другого нет». «Как это — нет? Я постоянно высылаю деньги!» — удивился голос. «Наверное, она на них новый холодильник купила. Она все время что-то покупает. Ковер… вещи разные. Подарки новой папиной жене…»

— Шмотки эти… — повторила Наташа.

Оля открыла глаза и с легким недоумением оглядела совсем другую Наташу. Знакомую, модную, великолепную, как фотография из журнала. А та смотрела цепко, словно чего-то ждала.

— Красивые, — невпопад похвалила Оля.

— Если бы не они, может, все было бы по-другому. Я в них слишком заметная. Вот и влипла. Но теперь это неважно.

— Влипла?

— Угу. Шла вечером домой от подружки и влипла.

Оля хотела узнать больше, но чувствовала, что не надо спрашивать. Что ответ ей не понравится. Лучше сказать о важном, о добром, чтобы Наташа перестала болезненно кривиться.