В Саратов? В Саратов!

Оле бы встрепенуться, закричать от радости, проскакать галопом через всю квартиру!.. Но она лежала на боку и заторможенно обкусывала ноготь на большом пальце. «З-з-зы», — наплывал далекий кухонный разговор и обтекал Олю, как обтекает дикую грушу медленная дождевая вода — от верхних узловатых веток, по каждому листочку, и до вздувшихся змеистых корней, между которыми спит изломанная Барби…

Тетя Алла с Верой ушли, явился папа. С силой бабахнул дверью, демонстративно откашлялся и с порога высказал недовольство маминым поведением. Это надо додуматься поскандалить у всех на виду с любимой женщиной товарища полковника! Наверное, маме хочется, чтобы папу перевели в жуткую глушь и чтобы он там сгнил заживо! Но один папа туда не поедет, не надейтесь, прихватит с собой маму! А мама сказала, что хуже теперешней глуши не бывает. Еще как бывает, повысил голос папа, например на границе — в горном ауле, где три сакли, пять баранов и больше ничего. А мама ему: не было скандала, успокойся. А папа: я тебя предупредил! И велел даже близко к Мадаме не подходить.

Всхлипнул выдвижной посудный ящик, раздраженно звякнули тарелки. Оля с трудом разлепила глаза и увидела Ярика. Он сидел на половичке и сталкивал пластмассовые машинки, всякий раз тихонько выдыхая: «Тудуф!» В машинках гибли красные пластилиновые человечки, которых Ярик с запасом налепил несколько дней назад. Когда уничтожил Барби. «Тудуф! Пш-ш-ш! А-а-а!»

Вошла мама, присела на Олину койку. Помолчала, словно задумалась, и мягко спросила:

— Тебя кто-то попросил пойти к той женщине, которая сегодня на улице ругалась? Скажи правду, не бойся. Это тетя Алла, да? Или кто-то другой?

— Нет, — сказала Оля.

— Что — нет?

— Никто не просил.

— Тогда зачем ты пошла?

— Мама, что с Наташей? С ней все в порядке?

— С какой Наташей?

— С дочкой Ма… той женщины.

Мама медленно выпрямилась, затвердела, от ее вкрадчивого дружелюбия ничего не осталось. Будто была одна мама, а стала совсем другая, не Олина.

— Хватит придуриваться, — сказала она. Оля хотела ответить, но успела только раскрыть рот и глотнуть воздуха, а выдохнуть его вместе со словами не успела. — Хватит! Если это игра, то очень плохая, ясно тебе? Еще раз пристанешь с идиотскими вопросами, хоть косо посмотришь на эту женщину, я не знаю, что с тобой сделаю! А кто тебя научил, все равно выясню. Поняла меня?

— Да…

— Громче!

— Да.

— И скажи спасибо, что отец не в курсе. Узнает — голову оторвет. Ты этого хочешь? Я тебя спрашиваю!

— Не хочу.

— Что ты мямлишь?!

— Не хочу! — крикнула Оля.

Но вместо этого из нее рвалось другое: «Ненавижу! Ненавижу вас всех!»

Вершина горы спряталась в густом сером облаке. В таком же сером и распухшем, как небо, только небо висело застывшее, неподвижное, а облако лениво клубилось и истекало мелкой моросью. Оля взбиралась на гору, оскальзываясь на жидком суглинке. Ее ботинки напились воды, наелись грязи и противно хлюпали. Почти как Ярик гайморитным носом. Его нос Оля тоже ненавидела.

Вчерашняя злость никуда не делась, а только раздувалась и раздувалась. Она душила Олю ночью во сне, пошла вместе с Олей в школу, обожгла на перемене Светку колючей шаровой молнией, нагрубила Размику Мухоморычу, сбежала с уроков и погнала Олю к запертым ангарам и ревущей пенистой реке. На горе станет легче, всегда становилось.