Поднялась по бетонным ступеням, оглядела скамейки. Пусто. Только Светкин папа неспешно нарезал круги по гравийной дорожке. Он как раз обогнул футбольные ворота с дырявой сеткой и повернулся к Оле лицом. Голову его с двух сторон стискивали большие черные наушники, глаза казались слепыми, совсем невидящими. Олю он не заметил, равнодушно протрусил мимо, мелькая бледными волосатыми ногами в желтых гетрах. Майка с Микки-Маусом, неоново-розовые шорты — сумасшедшая клякса на фоне промозглого запустения. Скрип-скрип по мелким камушкам. И так без конца, будто видеозапись заело: скрип-скрип.

Оля не прислушивалась к взрослому разговору. Вот бывает, отсидишь ногу, она онемеет, и лишь кожу покалывает чуть заметно. Так и Олины мысли — замлели.

Мама говорила мало и тихо, только кусочки мадамских фраз долетали до Оли и цеплялись за нее, словно прозрачная целлофановая рвань за ветки дерева:

— Дочка была у свекрови… я приезжала прошлой осенью… если бы я знала… разве кто-то может представить… оставила ее там… поздно вечером… их не нашли… а она… скажите, чтобы больше не приходила… можете сплетничать сколько угодно… но скажите ей…

Скрип-скрип-скрип. Светкин папа подбежал к скамейке, подхватил бутылку воды, глотнул, плеснул в лицо из горлышка и снова побежал. Оля подумала о зайчике из рекламы батареек, только тот не скрипел, а бил в барабан. Зря Светкин папа круги наворачивает, бежал бы с таким упорством по прямой, был бы уже далеко, в России. Может, он для этого тренируется? Чтобы однажды выйти из дома и исчезнуть навсегда?

Мадама ушла, уцокала на своих каблуках, а мама осталась стоять с безвольно повисшими руками и пустым лицом.

— Мам?

— Надо Ярика из сада забрать. — Мама воровато глянула на Олю и сразу отвела глаза. — Сама все здесь собери.

И тоже ушла.

Что же это делается и чего теперь ждать? Прибьет, точно прибьет! Или папе скажет… пусть лучше сама прибьет.

В ближайшем доме хлопнула форточка, потом другая — представление закончилось. Оля подхватила по пакету в каждую руку, потащила их волоком — по шершавому зернистому асфальту, по мелким лужам, через жидкую грязь. Миллион раз хоженый маршрут, замкнутый, круговой. Но ведь отсюда можно вырваться, люди уезжают, и с каждым годом улицы все безлюднее и мрачнее, детей все меньше, время — медленнее. А ДОСы наполняются местными. Горластые тетки уже переругиваются с балкона на балкон с утра пораньше, вываливают мусор из окон, вытряхивают овечью шерсть из матрасов и тюфяков и выбивают ее во дворах палками с таким грохотом, будто бомбы рвутся. Скоро весь военный городок станет большим нерусским Шанхаем.

Оля поставила пакеты на землю, потерла красные, изрезанные ручками пальцы и посмотрела на шанхайские бараки. Возле дома Изольды колыхалась крикливая толпа, галдели и причитали женщины, чуть поодаль кружком стояли мужчины. Редкие прохожие оглядывались, но быстро отворачивались: «Не наше дело». Тем более — не Олино. И все же она выискивала взглядом Изольду в гуще чужих непонятных людей.

Вот она, Изольда, носится между тетками, крутится у них под ногами. Заметила Олю, махнула рукой. Но та не ответила — разве можно на глазах у всех, ведь Изольдин папа запретил дружить. Оказалось, сегодня и не такое можно.

— Фаю украли! Помнишь Фаю, мою двоюродную сестру? Украли! — Изольда захлебывалась словами.

Оля ее такой не знала — громкой и кипящей. Вместо гладкой косы летели по ветру спутанные Изольдины волосы, тонкие смуглые руки взлетали и волновались. Сама подошла — и сразу скороговоркой:

— Я там была! Я с ней в город к тетке Соломе ходила! Возле парка остановилась белая машина, выпрыгнул парень, схватил Фаю, затащил и увез! Вот так ее — ра-а-аз! — на заднее сидение кинул! Я хотела не пустить, держала Фаю за юбку, но он толкнул.