— Ты что делаешь, слабоумная?! — воскликнула мама.

Ее пакет с оборванной ручкой стоял у бордюра, свой Оля неосознанно выпустила из рук, и он упал вместе с хлебом, пятью банками сгущенки и сахаром.

Оля начала оправдываться, но осеклась.

Мадама смотрела прямо на нее. Она была еще далеко — не лицо, а пестрое пятно, — но Оля знала, куда смотрит эта злая тетка, горделиво вышагивающая рядом с толстой высокой подружкой. Возле госпиталя мадамская подружка отцепилась и повернула к распахнутым воротам. Ну да, она же там работает. А Наташина мать даже шаг не замедлила. Ясновиденье или что-то другое подсказало Оле, что Мадама не просто идет в их с мамой сторону. Нет, она шла к ним. На них. Перла, как танк.

— Это наказание какое-то! — бормотала мама, присев на корточки и бестолково перекладывая продукты из одного пакета в другой. — Один-единственный нормальный пакет, желтый с «Кэмелом», отец твой уволок. А мне что делать? Я же не пойду получать паек с чемоданом или дорожной сумкой…

Мадама ускорилась, Оля уже различала ее ярко накрашенный рот и две красные полоски на скулах. Могла рассмотреть даже маленькие пятнышки на ее камуфляжной форме, слышала «цок-цок-цок» тонких каблуков.

— …тащишь-тащишь баулы со жратвой, каждый божий день надрываешься. Я уже рук не чувствую. Никакой помощи! Воды нет, свет отключают, отопление никак не дадут. Господи, какая дыра! И пакет этот…

Надо бы тоже присесть, помочь маме, но Оля словно заледенела. Она подумала, что Наташина мать сейчас подскочит и наплетет про грушу, назовет Олю убийцей или сразу кинется в драку. Схватит за шкирку и начнет трясти. Если бы люди могли бить взглядом, Оля уже валялась бы без сознания.

— …сгущенку-тушенку урезали, а сухое молоко вообще не дали. Каждый месяц новости. Господи, я больше так не могу! Не могу! Что стоишь, как чучело огородное? Опять я одна должна…

— Это ваша дочь? — звонко выкрикнула Мадама.

Мама вскинула голову, посмотрела на нее снизу вверх.

— Вы мне?

— Вам! Ваша дочь? — Мадама ткнула в Олю пальцем, очень близко, еще немного — и попала бы ей в щеку острым ногтем.

Олина мама медленно поднялась:

— Моя. А в чем дело?

— Это подло, вот в чем! Вы ее научили, да?! — Наташина мать уперла руки в бока, но все равно было заметно, что они трясутся. И губы у нее тряслись, и подбородок, а голос взлетал так высоко, что, казалось, вот-вот сорвется на крик. — Или ваша подружка Алка? Эта дрянь все может! Кто вам рассказал? А? Где эта крыса разнюхала? Только Сережа знает, но он бы не стал болтать! Хоть Алка ваша его и обхаживала! Бесится из-за Сережи — не ей достался! А вы и рады поддакивать! Но это жестоко, это… это… как можно ребенка на такое подбивать?! Вот ее, — она снова повернулась к Оле, — как можно учить такой мерзости?!

— Я не понимаю, — растерялась мама.

— Не слушай ее! — закричала Оля.

— Кто тебя подослал?! — Мадама рванулась вперед и схватила Олин воротник. — Зачем?!

Мама шумно втянула воздух, вся как-то расправилась до огромного роста и взяла Мадаму за локоть:

— Руки убери! — тихо прорычала она.

Получилось: «Р-р-руки убери!»

А та вдруг обмякла, отпустила Олю, попятилась.

— Постой в сторонке. — Мама кивнула на косой турникет, и Оля покорно отошла.

Поднялась по бетонным ступеням, оглядела скамейки.