Щелкнул замок, дверь распахнулась и явила Оле Мадаму в коротком атласном халате и при полном макияже.

— Здравствуйте! — выдохнула Оля.

— Здравствуй, — удивилась, словно спросила, Мадама.

— Я к Наташе.

— К кому? — Вежливая улыбка, которая только-только начала наползать на лицо Мадамы, остановилась и погасла.

— К Наташе!

— К какой Наташе?

— К вашей дочке! Где она? Что с ней?

Мадама открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла, но ничего не сказала. Подняла руку, приложила ладонь к пухлым ярким губам. Оля смотрела на нее и тяжело дышала, и Мадама смотрела на Олю, не мигая, как пришибленная.

— Наташа! — напомнила Оля.

— Не приходи больше, — выплюнула Мадама и захлопнула дверь.

Снова щелкнул замок, потом еще один, а потом лязгнула щеколда.

Вот дура невоспитанная, правильно мама с тетей Аллой ее ругают! Оля хотела пнуть дверь напоследок, но удержалась. Она присела на ступеньку, открыла рюкзак и вытащила первую попавшуюся тетрадку. Алгебра. Алгебра — это нудный зудеж Размика Мухоморыча. Оля ни черта не понимает. Пару раз поднимала руку, просила объяснить, а Мухоморыч долбил то же самое, только громче, будто от крика слова наполняются смыслом. Алгебру не жалко.

Она рванула клетчатый лист, коряво вывела красной гелевой ручкой: «Наташа! Я тебя жду! Оля» — и просунула записку между дверью и косяком. Но этого мало.

— Наташа, это Оля! Дай знак, что ты там!

Голос отскочил от стен и покатился по подъезду. Замочная скважина, к которой прижались Олины губы, была холодной и кислой на вкус.

— На-та-ша-а-а!

Открылась соседская дверь, высунулась смуглая черноголовая тетка, залопотала на своем гортанном щелкающем языке: «Тыр-пыр-гырч!» Может, и не так, но другого Оля не разобрала.

— Вы тут девочку не видели? В красной куртке?

Черная затараторила еще непонятнее, всплеснула темными ладошками. В квартире за ее спиной заревел ребенок, младенец. Слишком похоже на котеночье мяуканье, горестное и голодное. Оля попятилась к лестнице, ее воинственное настроение схлынуло в одну секунду, остались только легкая тошнота и звон в ушах.

— Простите, — пролепетала Оля и, тяжело ступая, поплелась вниз: к мусорной промозглой улице, к маме, Ярику и тете Алле.

Жуанито из комы не вышел. Ни в этот день, ни на следующий. И сама Оля ходила сонная, вялая, будто неживая. Думала о Наташе.

Когда шли домой с продсклада, Оля спросила у мамы:

— А как это — быть в коме? Это больно?

Мама рассеянно ответила:

— Это как мы живем. — И добавила: — Давай сахар к тебе переложим.

Они остановились посреди дороги, возле входа на стадион. Железный турникет-вертушка уныло покосился, Оля знала, что, если его толкнуть, нижний край обязательно царапнет асфальт. Жаль, после него еще три бетонные ступеньки вверх — не видно, кто сидит на осыпающихся каменных скамейках перед беговой дорожкой. Иногда там собираются старшеклассники, пьют пиво и весело болтают. Вдруг и Наташа с ними? Оля вытянулась, встала на цыпочки, задрала подбородок.

— Ты что делаешь, слабоумная?! — воскликнула мама.

Ее пакет с оборванной ручкой стоял у бордюра, свой Оля неосознанно выпустила из рук, и он упал вместе с хлебом, пятью банками сгущенки и сахаром.