— Поехали в Саратов, а? Я хочу с тобой, я тебя люблю. — Оля и правда любила Наташу, в эту минуту она любила все и всех. Могла бы обнять весь мир, только шевелиться было лень.

— Нет. — Наташа наклонилась и заглянула в Олины глаза. — Там плохо. Голодно. Люди злые, хуже зверей. И никто не защитит.

— Тогда… тогда поедем в Америку!

— А ты знаешь, где она?

— А ты?

— Знаю, вон за той горой. — Наташа ткнула пальцем в туман, и Оля сделала вид, что ей все ясно. — Сначала Турция, можно пешком дойти, а потом, через океан, — Америка. Заберемся в какой-нибудь корабль, никто и не заметит.

— Ух ты! Пойдем?

— Пойдем.

— И ты не исчезнешь, как в прошлый раз? Не передумаешь?

— Нет, теперь не передумаю. У меня ты есть, а раньше я одна была. Не хочу быть одна.

— А твоя мама?

— Она будет только рада от меня избавиться. Забыть. Я ей пока не даю, но ладно уж, пусть живет.

— Мои тоже не расстроятся. Ярик у них, тетя Алла, пусть тоже живут. — Оля рассмеялась от своей невиданной щедрости.

Наташа подхватила, и они долго хохотали вдвоем — девочки на черном корявом дереве, что возвышалось над кучками истлевших перьев и сотнями вороньих скелетиков.

— А когда? Когда пойдем? Завтра? — спросила Оля, отсмеявшись.

— Нет, но скоро. Я дам тебе знак, ты поймешь. — Наташа сняла с ветки жесткую сморщенную грушу и протянула Оле: — Возьми на удачу. Чтобы у нас все получилось.

И они снова смеялись. И Оля будто летела в теплом воздушном потоке навстречу удивительным приключениям.

Бочки — две деревянные громадины, схваченные с боков ржавыми обручами, — стояли под синим матерчатым тентом. Как всегда. Оля стояла перед ними. Густое туманное облако рассеялось, но не в Олиной голове, хотя прояснялось и там. Оля подняла глаза и удивилась маленьким редким звездам между черными тучами, обернулась — и еще больше удивилась пустому павильону, запертым воротам рынка. Вспомнила, как дергала навесной замок, а потом лезла на ограду, ударяясь коленями о плоские железные перекладины. Кажется, Наташа осталась на горе. Сказала, что попрощаться с бочками — хорошая идея, что Оля обязательно должна это сделать, ведь ей будет их ужасно не хватать в Америке. А еще она так и не узнает вкус маринованного чеснока и острого перца. Да, это было важнее всего на свете — добраться до чудесных бочек. Так просто! Так здорово! Так странно…

Оля все стояла, раздумывая, что делать дальше. Кровь больше не билась в висках барабанной дробью, не наполняла восторгом и бесстрашием Олино тело, все закончилось. И винная ловкость, и сила, и необычайная легкость.

«Дома меня убьют» — факт такой же очевидный, как то, что скоро совсем стемнеет. Ну и? Оля даже хмыкнула и пожала плечами. Это будет потом, а сейчас — бочки. Раз они здесь и Оля тоже здесь, глупо не посмотреть, что внутри.

Оля пошла к бочкам. Медленно, словно растягивая удовольствие.

Вот закончились прилавки торговцев специями, вот вытоптанная многими покупателями дорожка, а чуть в стороне обычно стоит золотозубый продавец чеснока-цицака и радостно приветствует Олю. Иногда он держит черпак с длинной ручкой и взмахивает им, как шпагой. «Красавица», — говорит продавец Оле. Или: «Кукла-джан».

А сейчас нет его, никого нет. Тихо, темно, ничего не шевельнется вокруг, только ветер шуршит смятым листом оберточной бумаги у забора. Оля трогает грубый занозистый бок бочки, оглаживает его дощатую округлость, припадает носом и шумно тянет в себя уксусный маринадный дух, острый, чесночный, сытный.