— Не могла ты это видеть!

Оля пожала плечами: мол, не верьте, мне без разницы. Ее не смутило, что взрослые разом онемели, что уставились на нее, как на говорящее насекомое или другое чудо природы. Оля прислонилась затылком к спинке кресла и закрыла глаза.

Постояли.

Поехали.

Люди обтекали машину с двух сторон. Некоторые приостанавливались, хлопали ладонями по капоту, кричали, показывая на площадь. Бино высовывался в окно и коротко отвечал. Когда выбрались на пустынную боковую улочку, Вера шепнула:

— Ту девочку Фаей звали?

Он не ответил. Вместо этого тихо сказал Олиной маме:

— Доктору ее покажи.

— У нас нет таких докторов.

— Найди, где есть.

Оля их не слушала. Ей стало скучно и тоскливо. Словно внутри ворочалась зубастая крыса, но не грызла, а мучительно маялась в тесноте, пытаясь устроиться поудобнее и уснуть.

В городке возле крайнего подъезда пятого ДОСа тоже толпились женщины. Не слишком много: несколько скучающих домохозяек, пара местных матрон и тетя Алла. А вот за окнами, за чуть приоткрытыми шторами, за тонким ажурным тюлем, наблюдателей было гораздо больше.

В подглядывании есть особая прелесть — невидимка всегда хозяин положения, потому что незаметен, и, если ты слабачка, это единственный способ стать немного сильнее. У невидимки тузы в рукавах. Например, секрет про папу и какую-нибудь тетеньку. Например, про ту тетеньку, что сейчас стояла чуть в стороне от остальных: цветущая, умиротворенная, с романтической блуждающей улыбкой на губах. «Будто вкусного наелась», — подумала Оля.

— Алка, в городе такое! — на ходу крикнула Вера, но тетя Алла на нее и не посмотрела. — Алка! Оглохла, что ли?

Вера и мама обогнули зевак и прошлепали по размокшему газону.

— Ал… — начала мама, трогая ее за локоть, но не договорила. — А что здесь такое?

Оля за ними не пошла, осталась на бетонной дорожке. Ей был хорошо виден балкон на третьем этаже — серый прямоугольник, гнутые перила, бельевые веревки с забытыми прищепками: синяя, красная, снова синяя. Но белье летело не с веревок, его выбрасывала незнакомая женщина с желтой крашеной прической до плеч и круглым, немножко приплюснутым лицом. Есть такие собаки — сами маленькие, а глаза у них большие и печальные — мопсы. Женщина напоминала мопса.

Она бросала и бросала через перила охапки ярких тряпок — рубашки, платья, блузки, — не глядя, как солдаты бросают лопатами снег. Скрывалась из виду, наклонившись за новой порцией белья, выпрямлялась и снова бросала. Ее мерные беззвучные движения завораживали. Халат. Спортивный костюм. Военная форма, куртка, плащ. Красные сапоги, черные сапоги, туфли, очень много туфель, розовые пушистые тапочки. Потом бусы, тюбики, коробочки, флакончики. Вот женщина снова наклонилась, поднялась и выплеснула из пластмассового тазика мыльную воду. Полетело мокрое шелково-кружевное белье. Наверное, стирка. Белые женские трусы зацепились за веревку, и дама с глазами мопса брезгливо сдернула их выбивалкой для ковров. Комок мокрых кружев шлепнулся на землю. Зрители хохотнули, но не вызывающе, а как заговорщики или соучастники. В окне рядом с балконом показался дядька, Оля смутно заметила его краем глаза. Мелькнул мясистый подбородок, круглая щека, седой висок, рука, ухватившая занавеску. Этот не умел быть невидимкой.

Одна из широкозадых местных бабищ немного сдвинулась в сторону, открывая Оле обзор на кусочек причмокивающей влажной земли под балконом. На разбросанные вещи. На Мадаму, маму Наташи. Значит, этот в окне — полковник-любовник. А женщина-мопс?

— Жена приехала, неожиданно, как в анекдоте, — сказала тетя Алла маме и Вере нарочно громко, чтобы все слышали.