Я погладила пальцем шрам на ладони, оставшийся с того дня, когда мы поклялись друг другу, что отныне мы сёстры по крови. Но на самом деле мы не были сёстрами. Мы не стояли друг за друга горой, как принято в семьях. Джерм не была моей второй половинкой: она в любой момент могла меня оставить.

От этого осознания внутри меня будто открылась зияющая дыра, и желудок ухнул вниз, как бывает, когда падаешь.

Даже на фоне всего, что мне пришлось пережить за последние дни, мне ещё никогда не было так страшно.

Всё время, что мы ехали домой по извилистой дороге вдоль обрыва, я смотрела на океан и светящийся над ним месяц и горько жалела, что так ужасно повела себя с Джерм. Но в то же время я злилась, не понимая, как можно радоваться, зная, что в мире орудуют настоящие ведьмы.

«Может, это к лучшему», – подумала я. Если Джерм не станет вмешиваться, она будет в безопасности. В конце концов, Воровке Памяти нужна только я. Но моё сердце всё ещё переполняла зависть, и как бы я ни старалась, я не могла представить, как смогу справиться с чудовищем без поддержки той, на кого я полагалась всю жизнь.

Мы свернули на нашу подъездную дорогу, и вид леса заставил меня вынырнуть из моих невесёлых мыслей.

Деревья мерцали.

Я не сразу поняла, почему они светятся – их покрывали тысячи светлячков.

– Мам, – прошептала я, вылезая из машины, – смотри.

Она никак не отреагировала, хотя тоже не сводила глаз с деревьев.

Воздух вибрировал со всех сторон от прыгающих и носящихся между деревьями и кустами кузнечиков и стрекоз. Паутина переливалась в лучах фар. А в центре двора, конечно же, сидел на коленях Эбб и что-то шептал стайке мотыльков (обычных, не ведьмовских).

Он повернулся ко мне, и его губы дрогнули в почти улыбке, после чего он поднялся и упорхнул в противоположную сторону.

От сожаления и непонимания у меня сжалось сердце. Я подняла глаза на маму, которая, продолжая смотреть на деревья, выключила двигатель. Я надеялась, что всё это великолепие пробудит в ней что-то, ведь когда-то она во всём умела разглядеть красоту.

– Надо вызвать дезинсектора, – сказала она и направилась в дом.

Внутри Умелица Агата, сидя в кресле, молча что-то вязала. Я разожгла камин, потому что мама поёжилась, но она вскоре, не попрощавшись, поднялась к себе. Я слушала, как она переодевается и готовится ко сну, и вскоре во всём доме стало тихо, не считая тиканья старых настенных часов.

Но тишина продлилась недолго. Снизу донеслось едва различимое бормотание.

Я покосилась на дверь в подвал, и Умелица Агата подтвердила мои подозрения:

– Он здесь.

Меня слегка замутило.

Я долго смотрела на дверь. Мне не хотелось спускаться – но разве у меня был выбор? Я обернулась на лестницу, жалея, что не могу попросить маму сходить со мной, после чего пересекла комнату, морщась от каждого скрипа половиц. Приоткрыв дверь, я дёрнула за шнур, и одинокая тусклая лампочка осветила уходящие вниз ступеньки. Я шагнула в полумрак, чувствуя себя одним гигантским колотящимся сердцем на ножках.

Я не сразу его увидела. Лишь сойдя с лестницы и посмотрев по сторонам, я заметила его в тёмном углу, куда не доходил свет лампы. Его красные глаза горели в темноте угольками, и он потирал руки, будто едва сдерживался, чтобы не броситься на меня и не задушить.

– Мой подвал, – сказал он. – Моё место. Мой дом, мой дом, мой дом.

Я отступила на два шага, но заставила себя остановиться:

– Мне нужно вас кое о чём спросить.

Он уставился на меня, неразборчиво бормоча что-то себе под нос.

– Насчёт больницы. И про ночь, когда я родилась. – Не считая его дёргающихся рук, он не шевелился, просто смотрел на меня. – Вы были там, когда пришла Воровка Памяти.