Они придут за мной? Они боятся меня? Им известно, кто я или где я нахожусь? А что я сделала? Шли дни, но ответов на эти вопросы не было, и во мне проклюнулись первые хрупкие ростки веры, что я в безопасности. И чем дольше длилось это состояние, тем сильнее я сомневалась, что они когда-нибудь за мной придут. Возможно, самой мысли о том, что впервые за многие годы в мире появилось действенное оружие против ведьм, было достаточно, чтобы убедить их держаться от меня подальше. Не зря же Гомер называл их трусливыми созданиями. Именно на это я и рассчитывала.

Маме потребовалось некоторое время, чтобы всё вспомнить, и воспоминания о нескольких годах до сих пор оставались размыты. Она ясно помнила дни перед моим рождением, как охотилась на ведьм, как познакомилась с моим папой, как прятала свои книги и саму ту страшную ночь в больнице, но детали последующих лет от неё ускользали. Но в чём она была абсолютно уверена, так это в своей любви ко мне.

Я начала узнавать её настоящую – ту женщину, которая заполнила мою комнату чудесами, красками и вдохновляющими словами. Эта женщина ворвалась в мой мир подобно урагану, и я быстро поняла, почему ведьмы так её боялись.

Она ужасно любознательна. Она слушала больше, чем говорила, и проштудировала кипу книг и газет, впитывая знания как губка.

Её многое злило, и рядом с ней я чувствовала себя сильнее.

– Никому нет дела до белых медведей! – возмущалась она. И добавляла: – Мы ещё посмотрим, Роузи.

Это стало её любимой присказкой, окрашенной праведным гневом и целеустремлённостью, словно она была уверена, что всё можно исправить: главное – подобрать правильную стратегию. В такие моменты её голос был полон уверенности и жизни – как гравий и розы (а когда она просто болтала со мной ни о чём, он был похож на пёрышко и освежающий бриз).

Она не сидела без дела, явно не из тех, кто плачет из-за утрат. Она сразу же привела в порядок мою комнату: расставила книги на полках и заменила мои заметки на стенах своими:

Ты замечательная.

Ты чудо.

Ты смешная, ты умная, ты смелая.

Она не знала усталости и всё свободное от забот обо мне, чтения или работы время посвящала творчеству. Рисовала всё, на чём останавливался её взгляд – океан, деревья, меня. Только она не изображала мир таким, каким он представлялся, – ей удавалось уловить нечто глубинное и сокрытое: надежду дерева, таинственность океана и то, что утрачено в его глубинах, печаль в моих глазах, когда я думала о брате. Она говорила, что, подобно поэзии и прозе, рисование – это путь к нахождению истины. «Один великий человек как-то сказал: «Творцы нужны, чтобы нарушать спокойствие». Это значит, что творчество заставляет людей дважды подумать о том, о чём они почти не задумывались».

Её глаза сияли умом и любопытством, и от неё было невозможно отвести взгляд.

Но так же часто она выглядела потерянной, испуганной и слабой и на целые дни могла погрузиться в меланхолию.

«Жизнь порой ломает что-то внутри тебя, – говорила она в такие моменты, – и это не всегда можно починить».

Под «жизнью» она подразумевала случившееся с моим братом.

Мы почти не говорили о Волке (мы решили так его называть, потому что она не успела дать ему имя), а когда речь о нём всё же заходила, её будто окутывало тяжёлое облако безнадёги. Воспоминания о нём были столь мучительны, что её разум не мог до конца их осознать и начинал ускользать, и мне приходилось отвлекать её разговором о чём-то ещё. Я думаю, больше всего её ранило то, что она не знала, как это исправить. Её попытки выстрелить из лука ни к чему не привели, и было очевидно, что её дни охоты на ведьм и надежды отправиться в океан к тому, кто её там ждёт, остались в прошлом.