Никогда ещё горы не слышали смеха своего Хозяина. Смеха, скорее злого, чем веселого. Такой же непоколебимый и мрачный, как эти вершины, Думитру Курд всегда позволял себе на больше, чем сухую улыбку. Со стороны могло показаться, что его тонкие губы и вовсе не знают, что это такое — улыбка.

Вот и Мокану удивлённо сощурил глаза, глядя на то, как откинул голову назад, расхохотавшись, самый жестокий из всех нейтралов.

— Тебе не идёт быть идеалистом, Морт. Брось эти глупые мысли. Перед каждым из нас всегда рано или поздно встаёт выбор: идти вперёд или остаться позади идущих. И дальше всех продвигаются на, кто без сожаления скидывает лишний балласт. Я любил каждого из своих сыновей. Я бредил образом своей жены в дальних походах каждую ночь. Они были единственным, что я имел и чем дорожил. Но ни первое, ни второе, ни третье не имело никакого значения, когда я преподнёс их головы в знак верности своему Господину. Я отказался от того, что тянуло меня назад, чтобы стать выше всех на, кого я знал. Всех тех, которые были до меня и пришли позже меня. Принеся в жертву самое дорогое, я получил то единственное, что имеет значение в этом мире. Могущество. То, что никто и никогда не отнимет у меня ни мечом, ни стрелой, ни ядом. Если бы Господин потребовал, я бы обил это кресло, — Курд демонстративно положил ладони на подлокотники, — их кожей, чтобы каждый день помнить, чего мне стоило моё место и почему я никогда и никому не позволю его отнять. Ты обещал мне голову своего брата, однако до сих пор я не получил даже подтверждения о его смерти, Морт. Это заставляет снова и снова сомневаться в твоей… верности. Сомнения бывшего Главы стоили жизни всей моей семье… помни об этом.

ГЛАВА 6

Он представлял себе, что смотрит семейный альбом. Фотографии. Одна за другой. Мысленно перелистывал их, лёжа с закрытыми глазами на кровати в своей комната, вырисовывая в своём воображении собственные пальцы, переворачивающие листы. Да, ему нравилось представлять именно тот большой альбом, сделанный из тиснённой бумаги, на страницах которого он сам вырезал отверстия и вставлял в них застывшие во времени кадры их счастливой жизни. В отличие от сестры, которая предпочитала современные цифровые фоторамки, он любил возиться именно с этим, бумажным, идеальным почерком вписывая в строки сверху комментарии к каждой фотографии. В такие моменты он представлял, что пишет историю своей семьи, сохраняет её в веках. Иллюзия некой власти. Будто он сможет с такой же легкостью влиять на ход этой истории.

Он ошибался. Альбом был заполнен лишь наполовину и теперь пылился где-нибудь на чердаке их дома. И если бы он захотел, он мог бы подняться наверх и достать с дальней полки этот фолиант, спустить вниз и, сидя на полу и прислонившись к любимому креслу возле камина, снова окунуться в счастливое прошлое, изображенное в нём. Тем более что сестры не было дома, и некому было увидеть его слабость. Если бы захотел, конечно.

Если бы не пришлось потом захлопывать альбом, дойдя до середины, до последний вставленной фотографии, на которой они всей семьёй были в Диснейленде. Фотография, сделанная кем-то из охранников, потому что вот они все: счастливо улыбающаяся мать с младшим братом на руках, он ещё такой маленький и смотрит большими изумлёнными глазами на феерию цвета вокруг себя; сестренка, висящая на спине отца, сцепившая руки на его плечах, как всегда обозначившая свою территорию. Сэм не смог удержать улыбку. Его любимая чертовка при каждом удобном случае показывала всем вокруг, кому на самом деле принадлежит Николас Мокану. Их отец. Тот, кто положил руку на плечо самого Сэма и сжимал пальцы в этот момент. Самуил стиснул зубы. Слишком явно вспомнилось ощущение этой сильной ладони на его теле. Так, что парень невольно повёл плечом, сбрасывая это наваждение с себя. Он знал, что не должен позволить себе расслабиться. Не должен позволить себе вспоминать этот день.