Первое время она сопротивлялась, переходила на истерический крик, требуя накормить раненого в очередном столкновении с нейтралами Рино или, конечно, Ками и Яра. Она смыкала плотно губы и отчаянно мотала из стороны в сторону головой, пока Сэм, разозлившись, не впился пальцами в её подбородок и, сожалея, да, но всё же отправил ей самую страшную картинку из своего сна. Без особого удовольствия глядя, как расширяются её зрачки и учащается дыхание, пока в своей голове, она давится собственным ребенком. Таким беспомощным, маленьким телом, которое отторгает её собственное. Финальным кадром — окровавленная крошечная фигурка, больше похожая на куклу, с вывернутыми в обратную сторону ножками и ручками и распахнутым синим, таким знакомым, до боли знакомым и родным синим взглядом самого Сэма и того, кто его породил.

— Это мой сон, мама. Мой ежедневный сон. Не дай ему стать пророческим.

Потом Сэм не раз будет думать о том, что не получал большего удовольствия в жизни, чем когда смотрел, с какой жадностью мать вгрызалась в запястье старика, найденного им. Её не остановили ни его вопли, ни конвульсии. Досуха. Впервые он видел, как Марианна убила кого-то.

Сэм снова опустился на пол и прислонился спиной к согретой костром стена. Ему нравилось ощущать это тепло извне. Возможно, потому что в нём самом тепла больше не было. Тем более в последние дни, когда его корёжило от беспокойства. Он усмехнулся собственным мыслям. Можно сказать, беспокойство стало его вторым «Я» еще шесть лет назад. Тревога. Сильная. Подобная шторму, обрывающему провода и поднимающему в небо деревья, машины и целые дома. Эта тревога мучила его последние три дня. И он догадывался, почему. Ребёнок. настало его время появиться. Господи, он бы отдал полжизни, чтобы его сестра появилась в другом месте и в другое время. Мирное. Спокойное. Наполненное счастливым ожиданием и любовью, а не страхом. Диким. Паническим. Выворачивавшим наизнанку от тех мыслей, что бились истерически в голове.

Но Василика… Сэм знал, что её назовут именно так. Он даже знал, кто даст ей это имя. знал и всё же сам про себя звал её именно так. Оно ей подходило. Её глазам. нам, что он видел в своих кошмарах. Оно развеивало страх потерять её в реальности.

И он ждал. Ходил на вылазки за медикаментами. Один. Не желая подвергать риску ни Велеса, злившегося на отстранённость двоюродного брата, но вынужденного оставаться под землёй, чтобы защищать свою младшую сестру, ни восстановившегося Габриэля, ни Изгоя. Он не желал оставить Зарину без отца, а Крис и Диану без своих мужчин.

В конце концов, это была только его проблема и только его ответственность.

Но всё произошло совершенно не так, как он распланировал. Его мать не могла родить. Она умирала. Она извивалась на низкой деревянной кровати, наспех сколоченной из подручных деревяшек и укрытой старым матрасом, впиваясь скрюченными от боли пальцами в простыню. Истошно крича, она звала его. Захлёбываясь слезами, она раз за разом произносила одно и то же имя.

Ник.

Оглушительно громко. Так что закладывало уши.

Ник.

В дикой агонии.

Ник.

Срывая голос.

Ник.

Шепотом.

Ник.

Беззвучно шевеля губами. Абсолютно безмолвно.

Ник. Ник. Ник.

Эти три буквы в его голове. набатом.

И он видел силуэт смерти, молчаливо появившийся за её спиной. Смотрел широко открытыми глазами на бесформенное черное пятно, склонившееся над кричавшей от очередной схватки Марианной и жадно вдыхавшее её крики, и отчаянно понимал — эта тварь выжирает из неё жизнь. Десять часов. Десять часов её криков, её агонии и замедленной съёмки того, как силуэт на стене становится больше.