Она хотела сказать, чтобы он продолжал.

Скорее, умолять его.

Подняв потяжелевшие веки, она не смогла сфокусировать взгляд, и это казалось нормальным. Весь мир был смазанным, как и она сама… смазанным и бесформенным, мед тек по ее венам, а мозги были обернуты хлопком.

Однако Тормента она видела.

Он казался острым словно лезвие, напряглись не только мускулы его бедер, но и всего тела, начиная с бицепсов и заканчивая прессом… даже его ступни под простыней поднялись. Его вторая рука, та, что ласкала ее, вернулась к бедрам.

– Думаю, тебе лучше уйти.

Его голос был таким глубоким, она нахмурилась, будто пыталась расшифровать его слова.

– Я сделала что-то не так?

– Нет, но я собираюсь. – Он сжал зубы и задвигал бедрами под простыней, поднимая и опуская. – Я должен… Черт.

И тогда стало ясно, что он имел в виду.

– Ноу-Уан, прошу… я должен… я не могу больше сдерживаться…

Его огромное тело было столь прекрасно, мучимое этой агонией: он был в крови, ранах и синяках, тем не менее, было что-то несомненно сексуальное в том, как он стискивал зубы и выгибался на столе.

Какое-то мгновение ее кошмар с симпатом грозился снова вырваться на свободу, ужас пытался зацепиться за край ее сознания. Но затем Тормент со стоном прикусил нижнюю губу, его длинные клыки впились в мягкую розовую плоть.

– Я не хочу уходить, – хрипло сказала она.

Его лицо напряглось, очередное проклятье сорвалось с губ.

– Останешься и станешь свидетельницей шокирующего представления.

– Так… покажи мне.

Эти слова привлекли его внимание, взгляд снова обратился к ее глазам, а тело замерло. Он не шелохнулся, только моргнул.

А потом резко выдохнул:

– Я собираюсь заставить себя кончить. Ты понимаешь, что это значит? Оргазм?

Ноу-Уан поблагодарила Деву-Летописецу за сиденье. Потому что от его охрипшего голоса, опьяняющего аромата, его эротичной хватки на эрекции, даже ее здоровая нога лишилась сил поддерживать ее довольно маленький вес.

– Ноу-Уан, ты понимаешь?

Часть нее, только пробудившаяся, ответила:

– Да. Понимаю. И я хочу видеть.

Тормент покачал головой, будто собирался возразить. Но не сказал ничего более.

– Облегчи свою боль, воин, – сказала она Торменту.

– О, Боги…

– Сейчас.

От ее приказа он, казалось, попал в рабство: внизу, одно из его колен поднялось, ноги широко раскрылись, его хватка была обернута вокруг того жизненно важного места, что определяло его как яркого представителя мужского пола.

Произошедшее после не поддавалось описанию. Он ласкал себя под скомканной простыней, вращая бедрами, вжимаясь в стол, набирая темп…

О, эти звуки: начиная с его дыхания, стонов и заканчивая скрипом стола. Перед ней лежал самец мужского пола, охваченный конвульсиями страсти.

И не было обратного пути.

Ни для кого из них.

Быстрее. Еще большее давления от его рук, пока его грудь не поднялась, казалось, он был вырезан из камня, а не сделан из плоти. А потом он выругался на прерывистом выдохе и выгнулся от хватки на своей эрекции. Его спазмы сдавили ее собственную грудь, затруднив дыхание, словно то, что сейчас происходило с ним,  находило отражение в ее собственном теле. Воистину, что это за чудо? Казалось, Тормент был охвачен болью, и все же не желал избавиться от нее… даже наоборот, он растягивал ее, двигая бедрами еще быстрее.

Пока все не закончилось.

А потом в комнате раздавалось лишь их дыхание, поначалу достаточно громкое, постепенно затихающее, пока они оба не успокоились.

Когда ее взбушевавшиеся чувства утихли, разум ступил на сцену, и то же самое, казалось, происходило и с ним.