Деревья вокруг меня смыкались, пытаясь заживо похоронить. Я отвечал волнами чистого пси-импульса, сшибая их в щепки. Но они росли снова, быстро искажаясь. Эмиссар, отбившись от атаки Виноградова, бросил все силы на внутреннюю оборону.

И тут я увидел его! Вернее, не его самого, а его проекцию в этом мире. В центре поляны, образованной сплетением корней-змей, стояло Древо. Оно было живым и мёртвым одновременно: половина ствола пылала алым, словно осенний клён, листва на ней переливалась всеми оттенками огня. Другая половина была чёрной, обугленной, безлистой, с острыми, как шипы, сучьями. А между ними, в самой сердцевине, где должно было биться сердце, пульсировала сфера. Не полупрозрачный шар воспоминаний, а плотный, почти непроницаемый кокон из перламутрового сияния, пронизанный чёрными жилками.

Истинное ядро.

Самый важный фрагмент.

Я рванулся к нему. В тот же миг из-под корней выросла тень. Она не имела чёткой формы — лишь клубящуюся мглу, две точки холодного света вместо глаз и множество щупалец, в которых угадывались очертания ветвей, корней и костей. Эмиссар, или то, что он считал своим «я» в этом подсознании, встало на пути.

Мы не стали разговаривать. Диалоги здесь были бессмысленны. Это была война образов, воли, сущностей.

Тень ударила. Удар был не физическим — это была попытка стереть меня, растворить в структуре этого леса, сделать ещё одним кривым деревом. Я почувствовал, как границы моего «я» начали расплываться. Воспоминания — свои, не его! — попытались вырваться наружу.

— Нет! — рявкнул я, вцепившись в свой разум. Чупакабра на моей руке взревел, и его демоническая сила стала якорем, кристаллизуя мою форму. Я ответил своим ударом — не разрушением, а навязыванием. Я проецировал образы извлечённых сфер: зелёной, оранжевой, голубой. Я показывал ему его же воспоминания, вырванные и ставшие моими. Лес вокруг задрожал, чёрная половина Древа потрескалась.

Тень отшатнулась, на миг потеряв чёткость. Эмиссар не ожидал, что его же оружие — память — будет использовано против него. В этот миг я прыгнул вперёд, не к тени, а прямо к Древу. Моя рука, обвитая силой Чу, пронзила пульсирующий перламутровый кокон.

Боль. Не моя. Чужая, древняя, бесконечная. Она хлынула в меня, угрожая смыть. Я увидел… не просто воспоминания. Увидел сам момент их создания. Не рождение — именно создание, сборку в титановых чанах, прошивку сознания, холодную волю Машинного Бога, отдающую приказы. Увидел не цель, а функцию. И ключ. Ключ к тому, что было слабее щита, что можно использовать…

Сфера в моей руке лопнула не с хрустом, а с тихим звоном, будто разбилось хрустальное сердце. Перламутровый свет взорвался ослепительной вспышкой, смывая черноту, сжигая искажённый лес.

Всё вокруг стало белым.

И беззвучным.

Я чувствовал, как реальность подсознания эмиссара рассыпается, а вместе с ней тает и связь. Где-то далеко, на границе восприятия, кричал Чу, таща меня прочь.

Выход. Немедленно.

Я не сопротивлялся. Зажав в кулаке последний, самый ценный фрагмент — не сферу, а кристаллизовавшееся знание, — я позволил силе фамильяра выдернуть меня.

Рывок. Давление. Ощущение прорыва сквозь слои плотной ткани.

Я открыл глаза. Уже свои. Смотрел на потолок кабинета в Москве. Из уха текла струйка крови. В висках молотками билась адская боль. Но в кулаке, сжатом до хруста, было чувство… тяжести. Не физической. Знания.

Рядом на столе сидел, тяжело дыша, Чупакабра в своей привычной ипостаси маленького зверька. Его шерсть была взъерошена, а в глазах стояла усталость.

— Жив? — хрипло спросил я.

— Еле-еле, — проскрежетал он. — Ты там чуть не остался навсегда в виде поганки на трухлявом пне.