Услышав ругательство, Патрия залилась краской.

– Нам нужно было проконсультироваться по поводу женских проблем.

– Почему вы просто не попросили у меня разрешения? – смягчился Пенья. К этому моменту Патрия усадила его в кресло-качалку и вложила ему в руку стакан сока гуанабаны – мама всегда говорила, что он помогает от нервов.

– Я ни за что не стал бы лишать вас медицинской помощи. Но вы прекрасно знаете, – он снова уставился на меня, – что Делия Сантос в списке политических. В правилах четко указано: никаких контактов с политическими.

– Мы обратились к ней по вопросу, не имеющему отношения к политике, – запротестовала я. Патрия кашлянула, напоминая о нашем соглашении. Но если я заводилась, меня трудно было остановить. – По правде говоря, капитан, я рада слышать, что вы не собираетесь препятствовать оказанию нам медицинской помощи.

– Совершенно верно, – проворно вмешалась Патрия. – Вы к нам очень добры. – Я чувствовала, как она сверлит меня глазами.

– Меня направили к доктору Виньясу в Сантьяго.

– И ты очень признательна капитану за великодушное разрешение туда поехать, – напомнила мне Патрия, ненавязчиво вплетая в мою просьбу свой упрек.

* * *

По пути в магазин «Гальо» Патрия с Мате высадили меня перед небольшим домом. Черный «Фольксваген» уже был припаркован через дорогу. Трудно было поверить, что в этом месте принимает врач, но вывеска на окне развеяла все сомнения. Газон перед домом немного зарос, но не настолько, чтобы дом казался заброшенным. Скорее, он был тронут приятным глазу запустением, словно приглашая гостей почувствовать себя частью уютного пространства, где найдется место для всего, даже для буйных зарослей травы.

Как Патрия это устроила – мне было невдомек. Мама всегда говорила, что своей лаской и добротой Патрия может двигать горы – и, очевидно, усмирять чудовищ. Она не только уговорила Пенью дать мне разрешение на визит к врачу, но и выбила пропуск себе и Мате съездить за покупками. Наш маленький швейный бизнес процветал. Мы уже работали над заказами на ноябрь, а была только середина октября. Спать по ночам мы не могли, поэтому шили без остановки. Иногда Патрия принималась за Розарий, и мы хором подхватывали его, чтобы за шитьем и молитвой не позволять мыслям уноситься далеко.

Приветливый маленький человечек, встретивший меня у двери, больше походил на доброго дядюшку, чем на профессионального врача и уж тем более революционера.

– У нас небольшая проблема, – посмеивался он. Из соседнего дома в его кабинет забралось несколько кур, а домработница пыталась прогнать их метлой. Доктор Виньяс вмешался в эту суматоху, дразня девушку, чем вызывал огромное удовольствие стайки маленьких детей, которым, похоже, приходился отцом. У него в руках было несколько яиц, и он поминутно делал вид, что вытаскивает их из самых неожиданных мест: из детских ушей, из собственных подмышек, из своего стерилизатора для шприцев.

– Вы только посмотрите, что мне курочки снесли, – каждый раз приговаривал он. Дети визжали от восторга.

Наконец куры скрылись из виду, а дети отправились вместе с домработницей передать своей mamita[243], чтобы она приготовила cafecito[244] для сеньориты. Уменьшительные формы слов страшно бесили меня. Господи, думала я, до чего мы все докатились! Но едва доктор Виньяс закрыл дверь своего кабинета, он стал другим человеком: сосредоточенным, серьезным, готовым взяться за дело. Казалось, он точно знал, кто я и зачем пришла.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – сказал он, жестом приглашая меня сесть и включая скрипучий кондиционер: он был уверен, что в этом месте не было жучков, но сделал это на всякий случай. Мы говорили шепотом.

– Наши мальчики… – начала я.