Когда нас наконец провели в тусклый, до боли знакомый зал, настроение у нас сильно изменилось. Мужчины выглядели изможденными, в их глазах на бледных лицах читалось отчаяние. Когда надзиратели из усиленного патруля достаточно отдалились, я попыталась выяснить у Маноло, что происходит.

Он схватил меня за руки и выдохнул:

– С нами все кончено.

– Не говори так! Не успеет закончиться год, как мы снова окажемся в нашем домике.

Но он обреченно настаивал, что нам нужно попрощаться навсегда. Он хотел, чтобы я знала, как сильно он меня любит. Несколько раз повторил то, что я должна передать детям. Сказал, какие похороны хочет, если мне отдадут тело, или какую поминальную службу, если не отдадут.

– Прекрати! – раздраженно перебила его я, потеряв терпение. К горлу подкатил ком отчаяния.

Всю дорогу домой мы с сестрами плакали, не в силах утешить друг друга: те же мрачные новости они услышали от Педро и Леандро. По ночам мужчин выводили из камер небольшими группами и расстреливали.

Водитель, мужчина примерно нашего возраста, который уже дважды подвозил нас, посмотрел в зеркало заднего вида.

– Бабочки сегодня грустные, – заметил он.

Это заставило меня сесть и вытереть слезы. Бабочкам нельзя сдаваться! Мы потерпели неудачу, но мы не побеждены.

Все следующие дни мы каждое утро ждали, что на пороге объявится Пенья с ужасными новостями. Я все время поджидала его в галерее, чтобы перехватить его, если он придет. Я не могла допустить, чтобы первый удар принял на себя кто-то другой.

Очевидно, что ситуация изменилась. Неудавшееся восстание снова повергло всю страну в отчаяние. У всех домашних был траурный вид.

– Нам нельзя сдаваться, – твердила я.

Они восхищались моим самообладанием – я и сама себе удивлялась. Но к своему возрасту я уже все поняла о себе. Жизнь, полная трудностей, подходит мне, как ключ к замку. Стоило мне начать действовать, чтобы вызволить наших мужчин из тюрьмы, как я узнала в себе прежнюю Минерву, которая вырвалась на свободу.

Спасение мужчин

Октябрь

Мы наблюдали, как они еле поспевают за нами в своем маленьком «Фольксвагене». Они отлично позабавились бы, сообщая Пенье, что мы посетили еще одного политзаключенного.

– Руфино, – выпалила я, – сворачивай на Пастера, скорей!

Руфино стал нашим любимым водителем. Каждый раз, беря в прокат у Бурнигаля машину с водителем, мы просили отправить именно его. С тех пор как он привез нас домой из тюрьмы, от него всегда исходила какая-то невысказанная преданность. Лишь сегодня утром, когда Деде беспокоилась о нашей поездке, Руфино впервые заговорил.

– A Dio'[241], донья Деде, неужели вы думаете, что я позволю им что-нибудь сделать с нашими Бабочками? Им придется сначала убить меня!

– Сомневаюсь, что их это остановит, – пробормотала она.

Руфино поглядывал в зеркало заднего вида.

– Оторвались от них.

Я посмотрела в заднее стекло, чтобы увидеть это своими глазами, и повернулась к сестрам, словно говоря: вот видите, а вы мне не верили.

– Может, это как раз тот повод, который им нужен, – сказала Мате со слезами на глазах. Мы только что вернулись после посещения мужчин. По словам Леандро и Маноло, им сообщили, что они скоро отправятся в небольшое путешествие, как и всем заключенным до этого, перед тем как их убить. Они пребывали в угрюмом отчаянии, пили милтаун, который нам удалось им тайно передать, и все равно не могли спать по ночам.

– На все воля Божья. – Патрия перекрестилась.

– Вы двое, послушайте меня. У нас есть хороший предлог, – напомнила им я. – Делия – женщина-врач, и у нас есть масса причин ее навестить.