Деде сидела рядом, с неудовольствием наблюдая за нашими приготовлениями. У нее вошло в привычку перед нашими поездками в тюрьму оставаться ночевать у нас. Она сказала, что на следующее утро ей все равно нужно быть у мамы, чтобы помочь с детьми, когда мы уедем. Но на самом деле она осталась, чтобы убедить нас не ехать.

– Отправляясь туда все вместе, вы подвергаете себя ужасной опасности, – предостерегала нас Деде, – неужели вы не понимаете?

Мы прекрасно понимали, какую опасность она имеет в виду. Всего за месяц до этого у подножия скалы нашли тело нашего товарища Марреро, который якобы потерял управление автомобилем.

– На водителей Бурнигаля можно положиться, – попыталась успокоить ее Патрия.

– Подумайте о том, сколько вы оставите сирот, сколько вдовцов, подумайте, наконец, о нашей матери, которая будет ходить в luto[239] всю оставшуюся жизнь.

Что-что, а драматизировать Деде умела превосходно.

То ли потому, что мы все были на нервах, то ли из-за чего-то другого, но все трое хором расхохотались. Деде встала и объявила, что идет домой.

– Да ладно тебе, Деде, – окликнула я, когда она направилась к двери. – Комендантский час. Будь благоразумна.

– Благоразумна?! – вспылила она. – Если вы думаете, что я буду сидеть и спокойно смотреть, как вы готовитесь совершить самоубийство, то вы ошибаетесь.

На улицу выйти она не смогла. Агенты СВР отправили ее обратно. Она спала на диване и на следующее утро во время завтрака не сказала нам ни слова. Когда кто-то из нас подошел поцеловать ее на прощание, она отвернулась. Я решила воспользоваться ее же страхами, чтобы образумить ее.

– Что ты творишь, Деде? Только представь, как тебе будет тяжело, если с нами что-то случится, а ты будешь знать, что даже толком с нами не попрощалась.

Она вся сжалась от внутренней борьбы, но промолчала. Как только водитель завел двигатель, она побежала к машине. Она плакала и кричала о той единственной утрате, которую не упомянула накануне:

– Я не смогу без вас жить!

* * *

В тюрьме сам воздух был напоен надеждой. В зале для свиданий все говорили громко, то и дело раздавался смех. Новости уже добрались до всех и каждого: введены санкции, гринго закрывают посольство.

И только Маноло вслед за Деде считал, что это ни о чем не говорит. Он даже казался мрачнее, чем обычно.

– Что не так? – спросила я у него, улучив момент, когда надзиратели были далеко. – Разве это не хорошая новость?

Он пожал плечами. Увидев мое обеспокоенное лицо, он улыбнулся, но лишь для моего успокоения, я это сразу поняла. Тут я впервые заметила, что у него выбито несколько передних зубов.

– Мы скоро будем дома, вместе! – Я всегда пыталась поднять ему настроение, напоминая о нашем гнездышке в Монте-Кристи. Хозяева домика, старые друзья родителей Маноло, разрешали хранить там наши вещи до тех пор, пока не найдут новых жильцов. Как ни странно, это давало мне надежду – я знала, что наш домик, единственный дом, где мы когда-либо жили вместе, все еще ждет нас, целый и невредимый.

Маноло наклонился ко мне, его губы коснулись моей щеки. Поцелуй маскировал то, что ему нужно было мне сказать.

– Наши ячейки готовы?

Так вот что его беспокоило. Он не знал, что революция больше не в наших руках. Теперь за нее отвечали другие.

– Кто? – настойчиво спросил он.

Мне очень не хотелось ему говорить, что я не знаю. Что мы были полностью оторваны от новостей, живя у мамы на домашнем аресте. Надзиратель снова поравнялся с нами, так что вместо этого я рассказала, какие вкусные оладьи из бананов мы ели накануне вечером.