– Мы должны принять этот крест, вот что мы должны сделать, – сказала Патрия.

– Черта с два! – сказала я, вне себя от ярости.

* * *

Мой запал продержался только до конца дня.

Все домашние уже были в постели, когда я услышала, как кто-то громко разговаривает на крыльце. Они были повсюду: темные очки, наглаженные брюки, напомаженные волосы. Они допоздна ждали в машинах, а с наступлением ночи приближались к дому, как мотыльки, слетевшиеся на свет.

Обычно я накрывала голову подушкой и через некоторое время засыпала. Но сегодня я не могла не обращать на них внимания. Я встала с кровати и вышла из комнаты, даже не потрудившись накинуть шаль поверх ночной рубашки.

На выходе Деде перехватила меня и попыталась удержать, но я с легкостью оттолкнула ее, хотя все еще была слаба. Это была все та же Деде, совсем не уверенная в том, что борьба необходима.

Двое агентов СВР уютно устроились в наших креслах-качалках.

– Compañeros![234] – от моего революционного приветствия они чуть не попадали с кресел. – Пожалуйста, говорите потише. Вы сидите прямо под окнами нашей спальни. Помните, вы здесь надзиратели, а не гости.

Никто из них не сказал ни слова.

– Что ж, если возразить вам нечего, то спокойной ночи, compañeros.

Когда я повернулась к двери, один из них выкрикнул:

– ¡Viva Trujillo![235] – такое у них было «патриотическое» приветствие на начало и конец дня. Но я не собиралась называть дьявола по имени в своем же дворе.

Дав мне немного времени, чтобы я повторила за ними, и не дождавшись моего ответа, из дома подала голос Деде:

– ¡Viva Trujillo!

– ¡Viva Trujillo! – подхватила Мате.

К пожеланиям здоровья диктатору добавилась еще пара голосов, и это повторялось до тех пор, пока проявление покорности из-за слишком частого повторения не стало казаться нелепым. При этом я чувствовала, что эти люди особо ждут именно моего обета верности.

– Viva… – запнулась я, потом сделала глубокий вдох, произнесла ненавистное имя и испытала невероятный стыд.

* * *

На всякий случай, чтобы я снова не вышла из себя, мама конфисковала у меня старый радиоприемник.

– Все, что нам нужно знать, мы и так скоро узнаем!

И она была права. Обрывки новостей доходили до нас иногда от самых неожиданных людей.

Моя старая подруга Эльса вышла замуж за журналиста Роберто Суареса. Он получил назначение в Национальный дворец и, хоть и был критически настроен по отношению к режиму, писал возвышенные передовицы. Как-то ночью, давным-давно, он чуть не уморил со смеху нас с Маноло и Эльсой рассказами о своих журналистских авантюрах. Однажды его три дня продержали под стражей за то, что он пустил в печать фотографию, где у Трухильо между отворотом брюк и манжетой носка виднелась голая нога. В другой раз задержали из-за опечатки, которую Роберто пропустил: в его статье было сказано, что сенатор Сматерс, выступая перед членами Конгресса Соединенных Штатов, воздал Трухильо не хвалу, а хулу. На этот раз Роберто провел в тюрьме месяц.

Я была уверена, что Суаресы присоединятся к нашему движению. Поэтому, когда Леандро переехал в столицу координировать местные ячейки, я напомнила ему о них как о вероятных союзниках. Леандро связался с Эльсой и Роберто, но они, несмотря на дружелюбный настрой, вступать в движение отказались. Теперь, когда у меня настали трудные времена, моя старая подруга снова была рядом. С момента нашего освобождения в августе Эльса каждую неделю ездила из столицы в Ла-Вегу навестить престарелого дедушку. Потом она заезжала в Сантьяго, подлизывалась к Пенье (это у нее всегда хорошо получалось) и получала пропуск на свидание со мной на домашнем аресте.