А однажды Мину схватила кусок трубы и стала стучать им по перилам галереи. Это был точно такой же звук, с которым надзиратели в тюрьме стучали дубинками по решеткам. Выбежав из дома, я вырвала трубу из ее рук и закричала:

– Не надо!

Испугавшись моего дикого голоса, бедная малышка расплакалась.

Но и эти воспоминания начинали угасать. Постепенно они превратились в истории, которые все хотели слушать снова и снова. Мы с Мате могли часами развлекать весь дом, по сто раз пересказывая ужасы тюрьмы до тех пор, пока они окончательно не теряли свою остроту.

* * *

Нам разрешались две вылазки в неделю: по четвергам в «Викторию», навестить мужчин, и по воскресеньям в церковь. Но, несмотря на относительную свободу передвижения, я боялась выходить из дома. Как только мы выезжали на дорогу, у меня сбивалось дыхание и начинало бешено колотиться сердце.

Меня тревожили открытые пространства и накатывало такое чувство, будто я свободно дрейфую и растворяюсь в толпе. Люди напирали со всех сторон, жаждали прикоснуться ко мне, поприветствовать меня, пожелать мне всего доброго. Даже в храме во время таинства Святого Причастия падре Габриель наклонился ко мне и прошептал: «¡Viva la Mariposa![233]»

Месяцы, проведенные в тюрьме, вознесли меня до уровня сверхчеловека. Тот, кто бросил вызов диктатору, вряд ли станет испытывать внезапные приступы паники у алтарной ограды.

Я скрывала тревогу и одаривала всех вокруг лучезарной улыбкой. Если бы они только знали, какой хрупкой внутри была их героиня с железной волей. Сколько усилий требовалось, чтобы играть самый трудный из всех спектаклей – изображать прежнюю себя.

* * *

Но мои лучшие спектакли были припасены для визитов Пеньи. Он приходил часто, инспектируя, как проходит наш домашний арест. Дети так привыкли к его жабьему лицу и хватким рукам, что стали называть его «дядя Капитан» и просили то подержать его пистолет, то покататься у него на коленях, как на лошадке.

Я же никак не могла с ним свыкнуться. Всякий раз, когда большой белый «Мерседес» сворачивал на нашу узкую подъездную дорожку, я бежала к себе в спальню, закрывала дверь и не выходила некоторое время, чтобы надеть маску прежней себя.

В тот же момент за мной отправляли кого-то из домашних.

– Приехал Пенья. Ты должна выйти!

Даже мама, которая раньше отказывалась его принимать, теперь умасливала его изо всех сил всякий раз, когда он приходил. В конце концов, это он поспособствовал, чтобы ей вернули дочерей.

Как-то днем я была в саду – приводила в порядок лавровый куст. Манолито мне «помогал». Надломив несколько веток, я поднимала его к дереву, и он с удовольствием их обрывал. Потом, сидя у меня на плечах, как на троне, он сообщал мне обо всем, что видел на дороге. «Дядина машина!» – закричал он, и в просвет изгороди я увидела белую вспышку. Убегать, чтобы настроиться на спектакль, было слишком поздно. Я направилась прямо к стоянке встретить капитана.

– Какой редкий случай, донья Минерва! Последние несколько раз, когда я приезжал, вы плохо себя чувствовали. – Другими словами, он заметил мою неучтивость. Это наверняка занесено куда следует. – Вам, должно быть, лучше, – заметил он без вопросительного знака.

– Я увидел твою машину, я увидел твою машину, – напевал Манолито.

– Манолито, мой мальчик, какие зоркие у тебя глазки. Нам в СВР пригодились бы такие, как ты.

«Боже упаси», – пронеслось у меня в голове.

* * *

– Дамы, как приятно вас видеть, – объявил Пенья, когда во двор вышли Мате и Патрия. Потом появилась Деде с садовыми ножницами, чтобы поработать над изгородью и присмотреть за моим поведением: всякий раз, когда ей не нравился мой тон, она рьяно обрезала ветку терновника, и вокруг разлетались листья и красные лепестки.