Пенья в очередной раз напомнил, как нам повезло. Наш пятилетний приговор заменили домашним арестом. Вместо множества тюремных ограничений нам полагалось соблюдать всего несколько правил. (Мы называли их заповедями Пеньи.) Он подробно излагал их каждый раз, когда приходил: никаких поездок, никаких посетителей, никаких контактов с политическими. Любые исключения только с его разрешения.

– Это ясно?

Мы кивнули. Меня так и подмывало вынести из дома метлу и поставить у двери – так деревенские жители показывают гостям, что им пора восвояси.

Пенья утопил толстым пальцем кубики льда, всплывшие в стакане. Сегодня он пришел не только для того, чтобы напомнить свои правила.

– Хозяин уже давно не посещал нашу провинцию, – начал он.

«Конечно нет», – подумала я. У большинства семей в Сальседо хоть кто-то да отбывал тюремный срок: сын, дочь или муж.

– Мы делаем все возможное, чтобы он приехал. Все лояльные граждане пишут письма.

Чик-чик – прошлась по листьям ножницами Деде, будто пытаясь заглушить мои мысли.

– Хозяин был очень великодушен к вам, дамы. Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы написали благодарственное письмо в ответ на его снисходительность.

Он перевел взгляд с меня на Мате и остановил взгляд на Патрии. На наших лицах не было написано ровным счетом ничего. Бедная Деде, нервно поливая растения одно за другим и перемещаясь по двору в нашу сторону, подтвердила: да, это было бы разумно.

– То есть любезно, – быстро поправилась она, и мы все втроем склонили головы, чтобы скрыть улыбки.

* * *

После ухода Пеньи мы начали спорить. Девочки хотели жить дальше и написать это чертово письмо. Но я была против. Мы что, должны благодарить Трухильо за то, что он нас наказал?!

– Но что такого страшного в одном маленьком письме? – возразила Мате. Убедить ее в чем-либо было уже не так просто, как раньше.

– Люди берут с нас пример! Мы несем за них ответственность! – Я говорила так горячо, что сестры немного смутились. Мое прежнее «я» вышло на сцену.

– Послушай, Минерва, – рассуждала Патрия. – Ты же знаешь, если он опубликует это дурацкое письмо, все поймут, почему мы его написали.

– Согласись с нами хотя бы раз, – умоляла Мате.

Это напомнило мне тот случай в Школе Непорочного Зачатия, когда я не хотела выступать перед Трухильо со своими подругами. Я тогда сдалась, и мы чуть не погибли, когда Синита устроила свою выходку с луком и стрелами.

Окончательно я решила отказаться, когда Патрия попыталась убедить меня, что письмо поможет освободить наших мужчин. Свидетельство благодарности сестер Мирабаль якобы смягчит сердце Хозяина по отношению к нашим мужьям.

– Сердце? – сказала я, скривившись. Бесповоротно отвергая эту возможность, я выразилась предельно ясно: – Это противоречит всем моим принципам.

– Хорошо бы у кого-то было поменьше принципов и побольше здравого смысла, – пробормотала Деде, но без особого желания спорить. Думаю, она была даже рада новому выходу на сцену прежней Минервы.

После того как дело было сделано, я остро почувствовала, что в остальном бессильна.

– Мы не можем сидеть сложа руки, – все повторяла я.

– Успокойся, Минерва. Вот, возьми, – сказала Деде, снимая с полки книгу Ганди. Моя подруга Эльса подарила мне эту книжку, когда я только вышла из тюрьмы. Она тогда сказала, что хочет показать мне: пассивность и мягкость тоже могут быть революционными. Деде всем сердцем одобряла этот подход.

Но в тот момент Ганди не подходил. Мне требовался запал пламенной риторики Фиделя. Он точно со мной согласился бы. Нам нужно было действовать, и поскорее!

– Мы должны принять этот крест, вот что мы должны сделать, – сказала Патрия.