В четырнадцать лет я покинула дом и отправилась в Школу Непорочного Зачатия. Все соседи считали, что я ухожу в монастырь.

– Как жаль, – говорили они. – Такая симпатичная девушка.

Вот тогда-то я и начала смотреться в зеркало. Я была поражена, обнаружив там не ребенка, которым была раньше, а молодую девушку с высокой упругой грудью и нежным овалом лица. Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись милые ямочки, но темные влажные глаза были полны тоски. Я поднимала руки над головой, чтобы напомнить той девушке в зеркале, что ей тоже следует тянуться вверх, к тому, что пока недоступно ее пониманию.

* * *

В школе за мной наблюдали монахини. Они видели, что во время утренней мессы я старательно держу спину прямо, по собственной воле протягивая руки в молитвенном жесте, а не сижу, как другие, облокотившись на спинку скамьи, точно молитва – это отдых. Во время Великого поста сестры замечали, что я не съела ни кусочка мяса, а когда оказалась в лазарете из-за сильной простуды, не выпила ни ложки дымящегося бульона.

Однажды в феврале, еще до моего шестнадцатилетия, сестра Асунсьон официально вызвала меня к себе. Помню, что, войдя в сумрачный кабинет директрисы, я увидела за окном огненные деревья – крона их пылала ярко-рыжим пламенем. Над деревьями нависли грозовые тучи.

– Патрия Мерседес, – проговорила сестра Асунсьон, вставая и выходя из-за стола. Я преклонила колени для благословения и поцеловала распятие, которое она поднесла к моим губам. Меня распирало от чувств, и слезы подступали к глазам. Совсем недавно начался Великий пост, а я всегда была на взводе все сорок дней Страстей Христовых.

– Ладно-ладно, – она помогла мне встать, – нам нужно о многом поговорить.

Она подвела меня не к жесткому стулу, поставленному напротив ее стола, куда обычно сажала провинившихся учениц для серьезного разговора, а к скамье с плюшевым малиновым сиденьем в нише окна.

Мы сели по краям скамьи друг против друга. Даже в тусклом предвечернем свете я видела ее бледно-серые глаза, наполненные знанием. От нее пахло хостией[30], и я понимала, что нахожусь в присутствии святой. От испуга и крайнего волнения у меня бешено колотилось сердце.

– Патрия Мерседес, думала ли ты о будущем? – спросила она шепотом.

Конечно, было бы очень почетно заявить о своем духовном призвании в таком раннем возрасте, как у меня. Я помотала головой, заливаясь краской, и посмотрела на свои ладони, на которых, как говорили деревенские жители, отмечена карта будущего.

– Ты должна молиться Деве Марии, чтобы она направила тебя, – продолжала сестра.

Я почувствовала ее взгляд, наполненный добротой, и подняла глаза. Тут за ее плечами я увидела первый зигзаг молнии и услышала далекий раскат грома.

– Сестра Асунсьон, я постоянно молюсь о том, чтобы узнать Его волю и исполнить ее.

– Мы с самого начала заметили, как серьезно ты относишься к духовному послушанию, – закивала она. – Теперь тебе нужно внимательно прислушиваться к Его голосу, чтобы не пропустить Его зов. Мы будем рады, если ты станешь одной из нас, если такова Его воля.

У меня по щекам потекли слезы. Все лицо стало влажным от слез.

– Ну-ну, – утешала меня сестра, похлопывая по коленям. – Не надо грустить.

– Я не грущу, сестра Асунсьон, – сказала я, когда смогла перевести дух. – Это слезы радости. Я надеюсь, что смогу распознать Его волю.

– Конечно, сможешь, – заверила она. – Главное – постоянно прислушиваться. Когда бодрствуешь, когда спишь, когда работаешь, когда играешь.

Я кивнула, и она добавила:

– А теперь давай вместе помолимся, чтобы ты поскорее узнала Его волю.

Мы вместе прочитали «Аве Мария» и «Отче Наш».