* * *

К тому моменту я давно уже вела борьбу, о которой никому не могла сказать. Она начиналась в темноте ночи, в те недобрые часы, когда мои руки просыпались и жили собственной жизнью. Они блуждали по моему растущему телу, они касались моей набухшей груди, припухлости внизу моего живота… Я пыталась обуздать их, но они вырывались на свободу ночь за ночью.

На День трех королей я попросила у сестер в подарок распятие, чтобы повесить у себя над кроватью. По ночам я снимала его и брала с собой в постель, чтобы мои руки, пробудившись, могли коснуться Его страдающей плоти и умерить пыл своих постыдных блужданий. Уловка срабатывала, руки унимались и снова засыпали, но тут начинали просыпаться другие части тела.

Мой рот, к примеру, жаждал сладостей: густого инжирного варенья, кокосовых конфет, мягких пирогов с золотистой корочкой. И не только: когда молодые люди, чьи фамилии мои мечтательные подружки годами примеряли к своим именам, приходили в магазин и барабанили пальцами своих больших рук по прилавку, я сгорала от желания взять каждый из этих пальцев в рот и почувствовать языком их мозоли.

Мои плечи, мои локти, мои колени жаждали прикосновений. Не говоря уже о спине и макушке.

– Вот тебе peseta[31], – говорила я Минерве. – Погладь меня по голове.

Она смеялась и спрашивала, погружая пальцы в мои волосы:

– Ты веришь в то, что говорится в Евангелии? Бог вправду знает, сколько волос у тебя на голове?

– Не надо, сестренка, – журила я ее. – Не стоит шутить со словом Божьим.

– Но я хочу их пересчитать, – отвечала та. – Хочу понять, насколько тяжела Его работа.

И она начинала считать, как будто это вовсе не было непосильной задачей.

– Uno, dos, tres…[32] – вскоре приятные прикосновения пальчиков и мелодичный голосок убаюкивали меня, и я засыпала.

* * *

После моей встречи с сестрой Асунсьон, как только я начала молиться, чтобы узнать свое предназначение, мое томление прекратилось, словно буря прошла, и наступило затишье. Я стала спокойно спать по ночам. Борьба закончилась, и хоть мне было неясно, кто победил, я решила, что это знак. Сестра Асунсьон упомянула, что зов может прийти ко мне самыми разными путями: во сне, или как озарение, или через испытания.

Вскоре все ученицы разъехались по домам на Страстную неделю. Монахини заперлись у себя в монастыре, чтобы предаться ежегодному обряду умерщвления плоти в память о распятии своего небесного жениха и господа нашего Иисуса Христа.

Я отправилась домой и собиралась заняться тем же, уверенная в глубине души, что теперь-то точно услышу Его зов. Дома я сразу влилась в послушания Страстной недели, которые проводил падре Игнасио: ходила на ночные новены и ежедневную мессу. В Чистый четверг я принесла к воротам церкви тазик, полотенца и другие принадлежности для омовения ног прихожан.

В тот вечер у церкви толпилось много народа. Я омывала ноги одного прихожанина за другим, не поднимая глаз, полностью отдаваясь своему молитвенному послушанию. В очередной раз сменив воду в тазике, я увидела, как в нее погружается бледная нога молодого человека, густо покрытая темными волосами. Мои собственные ноги обмякли.

Я тщательно омыла его ногу, подняв ее за лодыжку, чтобы намылить низ ступни, как поступают, когда моют детей. Потом проделала то же самое с другой ногой – усердно, не замечая длинной очереди, уходящей в темноту. Закончив, я не удержалась и посмотрела наверх.

Молодой человек пристально глядел на меня, и лицо у него было такое же по-животному притягательное, как и ноги: щеки смуглые, затененные щетиной, а брови густые, сросшиеся на переносице. Когда он протянул руку и дал мне пачку банкнот, чтобы я положила их в ящик для пожертвований, я увидела, как под тонкой гуаяберой[33] двигаются мускулы его широких плеч.