Дошло до того, что она однажды все утро отказывалась идти в церковь, пока мама не закатила скандал. Минерва заявила, что лучше чувствует связь с Богом, читая своего Руссо, чем слушая, как падре Игнасио на мессе распевает никейский Символ веры.

– Он как будто полощет горло словами, – пошутила она.

– Меня беспокоит, что ты теряешь веру, – сказала я ей однажды. – Это же наша величайшая драгоценность, и ты это знаешь. Без нее мы ничто.

– Тебе следует больше беспокоиться не обо мне, а о своей любимой церкви. Даже падре Игнасио признает, что некоторые священники работают на двойной зарплате.

– Ай, Минерва, – это было все, что я смогла ответить. Я погладила ноющий живот. Много дней подряд я ощущала внутри лишь тяжесть. И, признаюсь, разговоры Минервы начали влиять на меня. Я стала замечать, какой безжизненный голос у падре Игнасио, какой монотонной скукой веет от проповеди и причастия, какой сухой бумажный вкус у хостии. Моя вера начинала меняться, и меня это пугало.

– Приляг, – мягко сказала Минерва, заметив следы усталости на моем лице. – Дай мне досчитать твои волосы.

Едва я оказалась в ее объятиях, слезы хлынули из моих глаз, я почувствовала, как отошли воды, и моя величайшая драгоценность выскользнула из меня, и я поняла, что произвожу на свет нечто мертвое, что я долгое время носила внутри.

* * *

Потеряв ребенка, я начала ощущать странную пустоту. Я будто бы превратилась в дом с вывеской на фасаде «Se Vende» – «Продается». В любой момент меня могла захватить любая случайная мысль.

Однажды я проснулась посреди ночи в панике, уверенная, что какой-то brujo[37] наложил на меня заклятье и от этого младенец умер. Как такое могло прийти в голову Патрии Мерседес, которая всегда избегала вульгарных суеверий?

Я снова уснула, и мне приснилось, что вернулись гринго и снова сожгли наш дом – не бабушкин, а наш дом с Педро. Мои дети, все трое, горели в пламени. Я вскочила с кровати с криком: «Пожар! Пожар!»

Меня постоянно мучил вопрос, была ли потеря ребенка наказанием за то, что я отвернулась от своего духовного призвания? Я вновь и вновь разматывала клубок своей жизни до этого момента, запутывая нитки пальцами, завязывая их узлами.

На время мы переехали к маме, чтобы я могла восстановить силы. Она постоянно пыталась утешить меня.

– Бедный ребеночек, кто знает, от чего его уберегли!

– На все воля Божья, – соглашалась я, но слова звучали пустым звуком.

Только Минерва все понимала. Однажды мы вместе лежали в гамаке, подвешенном прямо в галерее. Она заметила, что я уставилась на нашу картину с изображением Доброго Пастыря среди ягнят. Рядом с ней висел обязательный портрет Хозяина, отретушированный, чтобы он выглядел лучше, чем был на самом деле.

– Вот это парочка, да? – заметила она.

В этот момент я ощутила всю ее ненависть. Моя семья лично не пострадала от Трухильо – и точно так же до младшего ребенка Иисус ничего у меня не отнимал. Но другие понесли огромные потери. К примеру, в семье Перосо не осталось ни одного мужчины. А Мартинес Рейна с женой, убитые прямо в постели, а тысячи гаитян, зверски перебитые на границе, отчего, говорят, вода в реке все еще красная… Ay, Dios santo![38]

Я слышала, но не верила. Прячась в том самом уютном закутке в своем сердце, я лелеяла живущую там драгоценность, не обращая внимания на их крики отчаяния. Как мог наш любящий всемогущий Отец позволить нам так страдать? Я с вызовом посмотрела на картины. И увидела, как два лица слились воедино!

* * *

Мы с детьми вернулись домой в начале августа, я снова целиком погрузилась в дела по хозяйству, прикрывая довольным лицом страдающее сердце – заслоняя солнце пальцем, как говорят в здешних местах. Но мало-помалу все же начала возвращаться к жизни.