– Ну если она ему помогает… – недовольно отреагировала на это Минерва.

Мама одарила ее красноречивым взглядом, который для нас взрослых у нее был тем же самым, что шлепок по попе, когда мы были детьми, и напомнила:

– Женщины нашей семьи нуждаются в помощи Девы Марии.

Конечно, она была права. Мое публичное горе по потерянному ребенку было известно всем, но о моем личном горе – потерянной вере – не знал никто. Еще была Минерва со своим беспокойным умом и непокорным духом. «Успокой ее мятежную душу», – молилась мама. У Мате усилилась астма, и мама перевела ее в школу поближе, в Сан-Франсиско. Только у Деде все было хорошо, но ей предстояло принять важное решение и тоже не помешала бы помощь Богоматери.

Итак, мы планировали отправиться в поездку все впятером. Я решила не брать с собой детей, чтобы целиком сосредоточиться на паломничестве.

– Вы точно отправляетесь в паломничество? – дразнил нас Педро. Он снова был всем доволен, его руки с новой силой обнимали меня, а на лице играло оживление. – Пять таких симпатичных девушек собрались в гости к Пресвятой Деве, ни за что не поверю!

Все сестры посмотрели на меня, ожидая, что я упрекну мужа за святотатство. Но былую строгость по поводу всего святого я утратила. Бог, который сыграл с нами самую главную шутку, вполне может вынести пару насмешек.

Я кокетливо закатила глаза и сказала:

– Ay, sí[45], эти петушки из Игуэя!

По лицу Педро пробежала тень. Он не был ревнив. Скажу прямо: он был человеком без особой фантазии, так что не сильно поддавался подозрениям и тревогам. Но если он видел или слышал то, что ему не нравилось, даже если сам раньше говорил или делал нечто подобное, то его лицо заливалось краской, а ноздри раздувались, как у ретивого жеребца.

– Да пусть кукарекают сколько душе угодно, – продолжала я, – у меня есть свой симпатичный петушок в Сан-Хосе-де-Конуко. И двое милых цыпляток, – добавила я. В ответ на мою игривую интонацию подняли головы Нельсон и Норис.

* * *

Мы выехали на нашей новой машине, подержанном «Форде». Папа утверждал, что купил ее для магазина. Но все мы знали, кому она предназначалась на самом деле: единственному человеку в семье, который умел водить, кроме него самого. Он надеялся, что этот утешительный приз позволит Минерве благополучно осесть в Охо-де-Агуа. Но она каждый день проводила в разъездах – то в Сантьяго, то в Сан-Франсиско, то в Моке – по торговым делам, как она говорила. Деде, которая оставалась одна, чтобы следить за магазином, жаловалась, что доставляется товаров больше, чем продается.

Мария Тереса приехала из школы домой на длинные праздничные выходные в честь дня рождения Хозяина, так что получилось удачно, что она смогла отправиться с нами. Мы шутили обо всех торжественных маршах и скучных речах, от которых были избавлены, уехав в паломничество. В машине мы говорили открыто, поскольку подслушать нас никто не мог.

– Бедный папа, – сказала Мария Тереса. – Ему придется все делать самому.

– Я уверена, у вашего папы все будет в порядке, – сказала мама резким тоном.

Мы все посмотрели на нее с удивлением. И я снова задумалась, зачем маме вообще понадобилась эта история с паломничеством. Всю жизнь она ненавидела даже однодневные поездки куда-то поблизости. Чтобы она была готова оказаться так далеко от дома, ее должно было волновать что-то очень серьезное.

Мы довольно долго добирались до Игуэя, поскольку сначала попали в пробку из тех, кто ехал в столицу на праздники, а потом нам пришлось ехать на восток по очень плохой дороге, пересекая плоскую равнину, высушенную солнцем. Я не могла упомнить, когда в последний раз сидела на одном месте пять часов подряд. Но время пролетело быстро. Мы пели песни, шутили, вспоминали одну историю за другой.