В какой-то момент Минерва предложила просто забраться в горы, как когда-то делали gavilleros[46]. Мы слышали немало историй о бандах campesinos[47], которые прятались среди холмов и нападали на американских захватчиков. Когда в стране появились гринго, мама была совсем молодой девушкой, ей едва исполнилось восемнадцать.

– Мама, ты симпатизировала gavilleros? – спросила Минерва, рассеянно глядя в зеркало заднего вида и чуть не столкнувшись из-за этого с гужевой повозкой, ехавшей слишком медленно. Мы все вскрикнули в один голос.

– Да между нами еще целый километр был, – начала оправдываться Минерва.

– С каких это пор три метра стали километром? – огрызнулась Деде. У нее было врожденное чутье к точным цифрам, даже в самой экстренной ситуации.

Перебранку, которая готова была вспыхнуть между ними, пресекла мама.

– Конечно, я симпатизировала нашим патриотам. Но что мы могли сделать против гринго? Они убивали всех, кто стоял у них на пути. Они сожгли наш дом и позже заявили, что это ошибка. Гринго не собирались ни перед кем держать ответ, хоть и находились в чужой стране.

– Так же, как теперь делаем мы, доминиканцы? – с сарказмом в голосе спросила Минерва.

Мама помолчала, но было понятно, что ей есть что сказать. Наконец она проговорила:

– Ты права, они все мерзавцы – что доминиканцы, что гринго, все до одного.

– Не все, – вмешалась я. В конце концов, мне нужно было защитить мужа.

Мария Тереса поддержала меня:

– Папа точно не мерзавец.

Мама некоторое время смотрела в окно, на ее лице отразилась внутренняя борьба. Потом она тихо произнесла:

– И ваш папа тоже.

Мы запротестовали, но мама больше не пошевелилась, не собираясь ни взять свои слова назад, ни объяснить то, что она сказала.

В тот момент мне стало понятно, зачем ей понадобилось отправиться в паломничество.

* * *

Город был переполнен рьяными паломниками, и, хотя мы объехали все приличные пансионы, нам не удалось найти ни одной свободной комнаты. Наконец мы добрались до дома дальних родственников, которые отругали нас за то, что мы сразу не приехали к ним. К тому времени уже стемнело, но, пока мы ужинали тем, что на скорую руку собрали нам хозяева, в окна светили огни часовни, где паломники устроили всенощное бдение. Мое тело сотрясала дрожь волнения, будто мне предстояло встретиться с давним отдалившимся другом, с которым я страстно желала примириться.

Позже, лежа в постели с мамой, я читала вместе с ней молитву Розария Пресвятой Деве на сон грядущий. Ее голос в темноте был полон мольбы. На первой из Скорбных Тайн она произнесла имя папы, будто призывала его к ответу, а не молилась за него.

– Мам, что у вас произошло? – прошептала я, когда мы закончили молитву.

Она промолчала.

– Другая женщина? – предположила я. Она вздохнула и проговорила:

– Ay, Virgencita[48], зачем ты оставила меня?

Я закрыла глаза и почувствовала, что к ее вопросу добавился мой.

«Действительно, зачем?» – подумала я. А вслух сказала:

– Я с тобой, мама.

Другого утешения у меня для нее не было.

* * *

На следующее утро мы проснулись ни свет ни заря и отправились в часовню, сказав хозяевам, что постимся, чтобы больше их не беспокоить.

– Ну вот, наше паломничество началось с вранья, – усмехнулась Минерва. Мы завтракали в закусочной булочками пан-де-агуа[49] с шариками сыра, которыми славился Игуэй, и наблюдали за паломниками через открытую дверь. Даже в столь ранний час улицы были запружены ими.

На площади напротив небольшой часовни тоже яблоку негде было упасть. Мы заняли очередь и стали медленно продвигаться мимо попрошаек, которые трясли жестяными чашками или размахивали грубыми костылями и палками.