Каждую ночь он сосал у меня молоко, будто был моим потерянным ребенком, а потом я позволяла ему делать то, что никогда не позволила бы раньше. «Иди ко мне, mi amor[40]», – шептала я, ведя его в темную спальню, когда он поздно возвращался с полей. Потом я седлала его и скакала на нем жестко и быстро – до тех пор, пока не оказывалась где-то далеко от своего ноющего сердца.

Но его горе не кончалось. Он никогда об этом не говорил, но я все видела. Однажды ночью, через несколько недель после похорон младенца, я услышала, как он тихонько вылезает из нашей кровати. Сердце у меня упало. Неужели он искал утешения в одной из соломенных хижин, раскиданных вокруг нашего ранчо? Я хотела познать всю глубину своих потерь, так что я ничего не сказала и пошла за ним следом.

Была одна из тех бездонных ясных ночей августа, когда луна светит особым теплым светом, возвещая о скором сборе урожая. Педро вышел из сарая с лопатой и небольшим ящиком. Он ступал осторожно, оглядываясь вокруг. Наконец он выбрал укромное место и начал копать могилку.

Теперь я поняла, насколько мрачным и диким было его горе. Мне следовало быть мягче, увещевая его вернуться к жизни. Я спряталась за большим хлопковым деревом, прикусив кулак и прислушиваясь, как земля ударяется о ящик.

На следующий день, когда он ушел в поля юкки, я долго искала, но так и не смогла снова найти это место. Ay, Dios[41], я так волновалась, что он забрал нашего бедняжку из освященной земли. Невинный ребеночек, он застрял бы в чистилище навечно! Но прежде чем заставлять Педро выкопать его обратно, я решила проверить свою догадку.

Тогда я пошла на кладбище и попросила пару campesinos[42] мне помочь под предлогом, что я забыла положить в гроб медальон Девы Марии. Они углубились в землю на пару метров, и их лопаты уперлись в небольшой ящичек.

– Откройте его, – попросила я.

– Давайте мы сами положим медальон, донья Патрия, – предложили они, не горя желанием вскрывать крышку гроба. – Вам не стоит на это смотреть.

– Я хочу увидеть, – сказала я.

Мне нужно было отказаться, я не должна была увидеть то, что увидела. Мой ребенок – бесформенная масса, кишащая муравьями! Мое дитя – разлагающееся, как животное! Я упала на колени, сраженная жутким зловонием.

– Закройте, – взмолилась я, увидев все что нужно.

– А медальон, донья Патрия? – напомнили они.

Подумав, что это не принесет ему никакой пользы, я все же бросила медальон в гроб. Потом смиренно склонила голову: можно было подумать, что я молюсь. Я перечислила имена своих сестер и детей, назвала мужа, маму и папу. В тот самый момент я и решила спасти всех, кого люблю.

Вот так и вышло, что Патрия Мерседес Мирабаль де Гонсалес, известная на весь Сан-Хосе-де-Конуко и Охо-де-Агуа как образцовая католическая жена и мать, обвела всех вокруг пальца! Потеряв веру, я продолжала искусно притворяться еще долгое время.

* * *

Идея отправиться в паломническую поездку в Игуэй принадлежала не мне. Это был бредовый план мамы. В этом городе когда-то случилось пришествие Девы Марии. Однажды ранним утром она явилась одному старому campesino[43], который шел в Игуэй с ослом, груженным чесноком. Потом одна девочка видела, как Дева Мария качается в ведре, подвешенном для красоты над высохшим колодцем, в том месте, где она уже являлась когда-то, в семнадцатом веке. Это видение было слишком похоже на фантазию, чтобы архиепископ признал его подлинным, и тем не менее даже Хозяин заявил, что вторжение из Кайо-Конфитес[44] провалилось благодаря нашей святой покровительнице.

– Ну если она ему помогает… – недовольно отреагировала на это Минерва.