Завтра я перепишу его своим красивым почерком, а мама поставит подпись, которой я ее научила.

Закат

Не называя никаких имен, я спросила у Фелы, не знает ли она, что можно сделать, чтобы наложить заклятье на одного плохого человека.

Она сказала записать имя этого человека на бумажке, сложить ее и положить в левую туфлю, потому что именно левой ногой Ева размозжила голову змея в райском саду. Потом эту бумажку нужно сжечь и развеять пепел рядом с человеком, которого ненавидишь.

Вот что я сделаю: со всех сторон посыплю пеплом письмо, которое мы написали.

– А что случится, если положить бумажку с именем в правую туфлю? – спросила я у Фелы.

– В правую – если что-то не так с тем, кого любишь.

Так что теперь я расхаживаю с двойным заклятьем: Рафаэль Леонидас Трухильо в одной туфле, Энрике Мирабаль – в другой.

Тридцать первое декабря, четверг, вечер, последний день старого грустного года

Сегодня я могу писать только о самом печальном.

Я стою перед окном и смотрю на звезды, вокруг так тихо, так призрачно.

И все-таки, что все это значит, зачем это все?

(Мне не нравятся такие мысли, как у Минервы. У меня от них астма обостряется.)

Я хотела бы узнать то, о чем не имею ни малейшего представления.

Но я могу быть вполне счастлива, так и не узнав этого, если при этом буду любить кого-то.

На этом свете каждый человек

Родную душу ищет весь свой век.

Я процитировала эти строчки Минерве, перед тем как она уехала в Харабакоа. Она тут же вытащила с книжной полки «Жемчужины испанской поэзии» и прочитала мне отрывок из другого стихотворения того же поэта:

От чар любви хочу навек я ускользнуть,

Спасти рассудка своего тернистый путь.

Я не могла поверить, что эти строчки написал один и тот же человек. Но сомнений не было, это тот же Хосе Марти[101], с датами жизни и всем прочим. Минерва показала мне, что ее стихотворение было написано позже, чем мое.

– Когда он узнал, что случилось.

Может быть, она и права, в конце концов, к чему приводит любовь? Что произошло с папой и мамой после стольких лет вместе?

Сегодня я могу писать только о самом печальном.

1954 год

Первое января, пятница, ночь

Боже, какая я ужасная!

Молодая девушка в luto[102] по своему отцу, только что отправившемуся на тот свет.

Я поцеловала Б. в губы! Он поймал меня за руку и отвел за пальмы.

Какой ужас! Какое бесстыдство! Какая мерзость! О Боже, молю тебя, сделай так, чтобы мне было стыдно.

Восьмое января, пятница, вечер

Сегодня заходил в гости Р., все сидел и сидел у нас. Я знаю, он ждал, чтобы мама оставила нас одних. В конце концов мама, конечно же, встала, намекая, что пришло время заняться ужином, но Р. не сдавался. Мама ушла, и Р. обрушился на меня. Что это, мол, вообще было, что мы с Б. поцеловались? Я так разозлилась на Б. за то, что он о нас рассказал, при том что обещал держать язык за зубами! Я сказала Р., что если я никогда больше не увижу ни его, ни его недалекого братца, то буду очень даже довольна!

Десятое января, воскресенье, день

Только что вернулась Минерва и привезла с собой совершенно особенный секрет.

Но сначала я рассказала ей свой секрет о Б., и она засмеялась и сказала, что я продвинулась намного дальше нее. Говорит, что ее никто не целовал уже несколько лет! Думаю, быть тем, кого все уважают, вовсе не так уж приятно.

Что ж, возможно, у нее скоро будет кое-что большее, чем поцелуй. В Харабакоа она повстречала кое-кого совершенно ОСОБЕННОГО. Оказалось, что этот молодой человек тоже изучает право в столице, только поступил на два года раньше Минервы. И есть кое-что, чего он еще даже не знает. Минерва его старше на пять лет! Она это поняла из того, что он как-то вскользь упомянул.