Я бегаю по дому, пытаясь найти свое свадебное платье, а потом слышу, как мама зовет меня заглянуть в папин гроб!

Раздается нетерпеливый сигнал машины, так что я, недолго думая, поднимаю крышку гроба. А внутри вижу красивое атласное платье – разорванное на куски. Я вытаскиваю один рукав, потом другой, потом лиф и так далее, деталь за деталью. Я прихожу в отчаяние, думая, что нам еще нужно сшить все это воедино.

Я добираюсь до дна, а там лежит папа и улыбается мне.

Я бросаю все куски на пол, как будто они заражены, и начинаю истошно орать. Я перебудила весь дом своими криками.

Мне так страшно. Интересно, что все это значит? Наверное, спрошу Фелу, она умеет толковать сны.

Двадцать седьмое декабря, воскресенье, день

Сегодня праздник, День поминовения святого Иоанна Богослова, подходящий день для предсказаний. Утром, выпив кофе, я вручаю Феле свою чашку. Она ее переворачивает, дает остаткам кофе стечь по краям и начинает читать образовавшиеся узоры.

Я ее поторапливаю. Видит ли она каких-нибудь novios[98] на горизонте?

Она крутит и крутит чашку по кругу. Показывает мне два сросшихся пятнышка и говорит, что это братья. Я краснею, понимая, что речь может идти о Берто и Рауле. Она снова медленно вращает чашку. Потом говорит, что видит мужчину умственного труда в шляпе. А потом – capitaleño[99], это видно по тому, как он стоит.

Я сижу на краешке стула, улыбаюсь, несмотря на тяжелые времена, и прошу ее еще погадать.

– Вам придется выпить еще одну чашку кофе, сеньорита, – говорит она, ставя чайник на плиту. – Все ваши поклонники в одной не помещаются.

Берто и Мате?

Мате и Рауль?

навсегда??????????

Охо-де-Агуа, Сальседо

30 декабря 1953 года

Двадцать третий год Эры Трухильо

Генералиссимусу, доктору Рафаэлю Л. Трухильо

Благодетелю нашей страны

Наш достославный и любимый Хозяин!

Зная, с каким большим уважением мой муж Энрике Мирабаль относился к Вашей досточтимой персоне, и преодолев первоначальное потрясение от невосполнимой утраты моего незабвенногоcompañero[100], я пишу это письмо, чтобы сообщить Вашему Превосходительству о его смерти, которая постигла нас четырнадцатого дня сего месяца.

Я хотела бы воспользоваться этой возможностью, чтобы подтвердить неизменную преданность моего мужа Вашему Превосходительству и заявить, что я и мои дочери будем всегда следовать его примеру как Ваши верные и преданные подданные. Особенно теперь, в этот темный период, мы взираем на Вас из наших неспокойных вод как на маяк и рассчитываем на Вашу благодетельную защиту и мудрый совет до тех пор, пока мы не испустим последний вздох нашего земного существования.

С поклоном от моего дяди Чиче и глубочайшим почтением,

Мерседес Рейес де Мирабаль

Тридцатое декабря, среда, вторая половина дня

Мы с мамой провели бо́льшую часть дня, составляя письмо, которое предложил ей написать дядя Чиче. Жаль, Минерва нам не помогала: три дня назад она уехала в Харабакоа. Дядя Фельо утащил ее сразу после Рождества, потому что решил, что она слишком худая и грустная и что горный воздух ее взбодрит. Что до меня, когда мне грустно, я, наоборот, много ем, так что выгляжу как настоящий «образец здоровья», как выразился дядя Фельо.

Впрочем, Минерва вряд ли бы нам сильно помогла. Ей не так хорошо удаются цветистые выражения, как мне. В октябре прошлого года, когда ей пришлось выступать в Городском совете Сальседо с речью, восхваляющей Хозяина, угадай, кто написал ей текст? Речь, кстати, подействовала. Внезапно она получила разрешение поступить на юридический. Трухильо нужно время от времени умасливать, думаю, именно поэтому дядя Чиче предложил написать это письмо.