– Однажды твоё везение не сработает. И что тогда делать тем, кто тебя любит?

– Однажды все умирают, Нетта. Я не могу лежать, завёрнутый в вату. Я не ёлочная игрушка.

– Ты прав. И всё же… Знаешь, твоя дочь уже взрослая – но ей будет очень больно потерять тебя. Твой сын уже лишился матери. Он растёт в детдоме, но стать сиротой – это другое. Клюся, у которой всё сложно, но без тебя станет ещё сложнее. Дети интерната, возложившие на тебя все свои надежды. Это правда того стоит?

– Ты не упомянула себя.

– Я не имею значения. Меня просто не станет.

– Ты имеешь значение, – я обнял её за плечи, с наслаждением вдыхая запах волос. – Иногда мне кажется, что только ты и имеешь. Но посмотри на это иначе – любой человек может умереть в любой день. Просто так, от внутреннего несовершенства или несовершенства мира. Оторвался внутри тромб, отвалился от балкона кирпич – и опаньки, «безвременно безвременно». Говно случается. Нельзя жить, считая шансы, это глупо и не работает. Вероятность смерти я всегда воспринимал как блондинка из анекдота про динозавров: или встречу, или нет. Пятьдесят на пятьдесят.

– У тебя всегда было плохо с математикой, – тихо засмеялась Нетта.

Она прижималась к моей груди, и от её смеха внутри меня что то сладко вибрировало. Для чего так точна реальность капсулы? Лишний раз напомнить, как никчёмна моя?

– На самом деле, опасность довольно умозрительная. Если бы Сумерла хотела меня убить, у неё было на это полно времени. А Великий Балий вообще, на мой взгляд, страшилка.

– Я боюсь не того, что Сумерла или Балий захотят тебя убить.

– А чего?

– Что ты захочешь умереть сам.

– Вот тут не понял, – я отстранил от себя Нетту, поднял её лицо за подбородок и посмотрел в невозможно прекрасные янтарные глаза.

Она отвела взгляд, отодвинулась и уставилась в море.

– Ты чувствуешь себя несчастным, ненужным, бессмысленным и пустым.

– А, ну это у меня просто депрессия. Чего то там с серотонином и дофамином. Микульчик объяснял, что в депрессии нет ничего стыдного. Это как диабет – не вырабатывается что то в организме. Поэтому ты объективно в норме, а субъективно в жопе. Дурацкая химия дурацкого тела, тут я прям тебе завидую. Но таблетки справляются, я не склонен к суициду.

– Дело не в суициде. Если тебе предложат сделку, где ценой будет твоя жизнь, ты можешь согласиться.

– Прекрати, солнце моё глазастое, – я притянул Нетту к себе, – моя жизнь не годится на ценник. Она говна не стоит.

– Просто помни – есть те, кому ты важен.

***

– Ты, конечно, попрёшься?

– Откуда ты?..

– Просто сложила два и два. Ты слишком быстро перестал меня домогаться.

– Клюся!

– Не клюськай! Не в этом смысле домогаться, дождёшься от тебя. А просить отвести к Сумерле. Если такой упертый старый маразматик, как ты, отстал после первого отказа, значит, просто нашёл другой вариант. А кто у нас по кривым дорожкам горазд? Не азовкина ли лихованка? Не Фигля ли, блядво не вестное? Вот я её и спросила, керасть мухортую, необытную.

– И что Фигля?

– Запираться не стала. Ей то что? Она ж себя в покойниках числит. Гордится даже, сиромаха нетребная. Вот только ей то на тебя то насрать, глупый старик. А мне – нет!

– Клюся…

– Не клюськай! Я уже настроилась нажраться на твоём юбилее! Сплясать на столе, лезть целоваться, наблевать на ковёр, нарыдать на плечо – что там ещё делают пьяные девушки? Твои поминки мне этого не заменят!

– Да что вы все как сговорились? Да кому я нафиг нужен!

– Мне! Мне ты нужен, мерзкий старикашка! Над кем я буду глумиться, если тебя не станет? Кто будет пялиться на мою задницу, делая вид, что он выше этого? Блин, Аспид, что за нафиг вообще?

– Успокойся, со мной будет Лайса.